Владлен Логинов – Штрихи к портрету: В.И. Ленин – мыслитель, революционер, человек (страница 25)

Вот почему, когда Л. Толстой выступил со своей знаменитой статьей «Не убий никого!», Плеханов ответил ему:

«Эта мысль, – представляющая собою, по выражению гр. Л.Н. Толстого, подтверждение, а по-моему, самое простое повторение весьма древнего „закона“, – сама по себе совершенно правильна. Но эта сама по себе совершенно правильная и очень, очень древняя мысль до сих пор еще везде далека от своего осуществления, – и особенно далека она от него в России… Стало быть, вопрос не в том, правильна ли сама по себе эта очень, очень древняя мысль, а в том, где лежат препятствия, мешающие ее осуществлению, и какими средствами могут быть устранены эти препятствия?» [П: XV, 349].

Вопрос о методах и средствах достижения цели, об отношении к различным формам революционного насилия действительно сложен, и именно при решении его, как указывал Ленин, происходят «расхождения между теорией, принципами, программой и делом», именно на нем чаще всего приходят в противоречие идеалы и «непосредственные действия» [Л: 38, 74].

Для марксистов никогда не было тайной, что иезуитская мораль – «цель оправдывает средства» – неверна и неприемлема, между прочим, и потому, что она нецелесообразна, «непрактична», ибо отнюдь не любые средства могут привести к намеченной цели. Известные слова Маркса:

«…цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель…» [МЭ: 1, 65]

– как раз и выражали эту совершенно очевидную для марксиста истину.

И дело тут заключалось не только в моральном аспекте этой проблемы. Маркс и Энгельс всегда подчеркивали тесную взаимозависимость и взаимосвязь методов борьбы и ее конечных результатов. Соотношение между средствами и целью в политической борьбе, указывали они, аналогично соотношению между результатом и методом его получения в научном исследовании.

Всякий результат, писал, в частности, Маркс, всегда зависит от способа его получения. И если верен метод, то по необходимости будут верны и те результаты, к которым он приводит.

«Не только результат исследования, но и ведущий к нему путь должен быть истинным» [МЭ: 1, 7].

Что же касается попыток рассматривать средства достижения цели и саму цель как нечто независимое друг от друга, то Энгельс иронически сравнивал эти попытки со знаменитыми в то время «мориссоновыми пилюлями», лечившими якобы от всех болезней [МЭ: 1, 585].

Казалось бы, стоит лишь составить список средств «правых» и «неправых» и действовать сообразно этому списку, как вся проблема будет решена. Но в том-то и дело, что использование того или иного средства, рассматриваемое абстрактно, не может быть категорически оценено на все случаи жизни как добро или зло. Оно становится таковым только тогда, когда человек соответствующим образом его употребляет, и зависит прежде всего от целей и мотивов людей, которые этим средством пользуются, и оттого, как оно употребляется.

Зло или благо нож хирурга, кромсающий тело человека?..

Насилие, взятое само по себе, есть средство «неправое», есть зло.

«…В нашем идеале, – указывал Ленин, – нет места насилию над людьми» [Л: 30, 122].

Но когда против зла нет иного лекарства, кроме самого зла, когда «приходится прибегать к таким средствам, которые не заданы специфическими, внутренними целями данного движения, а навязаны конкретным соотношением сил, конкретно-историческими условиями»[140], тогда употребление зла может стать «правым средством», стать благом, как становится благом скальпель хирурга, спасающий человеческую жизнь.

В «Сказании о Флоре» В. Короленко, возражая Л. Толстому, справедливо заметил:

«Сила руки – не зло и не добро, а сила; зло же или добро – в ее применении. Сила руки – зло, когда она подымается для грабежа и обиды слабейшего; когда же она поднята для труда и защиты ближнего – она добро»[141].

На эту внутреннюю объективную взаимосвязь между целью и средствами борьбы неоднократно указывал Ленин:

«Всякий здравый человек скажет: добыть куплей оружие у разбойника в целях разбойных есть гнусность и мерзость, а купить оружие у такого же разбойника в целях справедливой борьбы с насильником есть вещь вполне законная. В такой вещи видеть что-либо „нечистое“ могут только кисейные барышни да жеманные юноши, которые „читали в книжке“ и вычитали одни жеманности».

И Ленин прямо ставит вопрос:

«Есть ли разница между убийством с целью грабежа и убийством насильника?.. Не зависит ли оценка того, хорошо или дурно я поступаю, приобретая оружие у разбойника, от цели и назначения этого оружия? От употребления его в нечестивой и подлой или в справедливой и честной войне?» [Л: 35, 364].

Значит, никакой список средств заведомо «правых» или «неправых» не может помочь в решении конкретных политических и социальных проблем.

«Прав был философ Гегель, ей-богу: жизнь идет вперед противоречиями, – писал Владимир Ильич, – и живые противоречия во много раз богаче, разностороннее, содержательнее, чем уму человека спервоначалу кажется» [Л: 47, 219].

Основоположники марксизма не раз повторяли мысль о том, что именно революции являются «локомотивами истории», а насилие – ее «повивальной бабкой». Но, формулируя эту мысль, они исходили отнюдь не из особых симпатий к насилию. Они констатировали объективный закон развития антагонистических классовых обществ на той стадии, которую они называли «предысторией человечества».

История этих обществ всегда была историей кровавого насилия над людьми, причем насилия, чинимого ничтожным меньшинством над большинством. И революционное насилие всегда выдвигалось лишь как альтернатива большинства народа по отношению к насильничающему меньшинству.

Анализ основных тенденций классовой борьбы и тогдашнего опыта международного пролетарского движения привел Маркса и Энгельса к выводу, что в условиях безраздельного господства капитализма во всем мире наиболее вероятные формы борьбы при переходе политической власти к рабочему классу будут так или иначе связаны с вооруженным насилием по отношению к буржуазии.

И объяснялось это опять-таки не какой-то особой склонностью пролетариев к насилию, а тем, что именно буржуазия, правящие классы вообще всегда первыми прибегали к оружию для защиты своих корыстных интересов, т.е. сами толкали народные массы на путь вооруженной борьбы. Материальная сила, указывали в этой связи классики марксизма, может быть опрокинута только материальной силой, т.е. старый мир можно изменить не «оружием критики», а лишь посредством революционной «критики оружием».

Но даже установив эту наиболее вероятную перспективу, ни Маркс, ни Энгельс отнюдь не абсолютизировали вооруженную борьбу как единственное и универсальное средство достижения пролетариатом его конечной цели.

На вопрос: «Возможно ли уничтожение частной собственности мирным путем?» – Энгельс отвечал:

«Можно было бы пожелать, чтобы это было так, и коммунисты, конечно, были бы последними, кто стал бы против этого возражать» [МЭ: 4, 331].

Маркс, всегда решительно боровшийся против экстремистских и анархистских концепций пролетарской революции, писал:

«Восстание было бы безумием там, где мирная агитация привела бы к цели более быстрым и верным путем» [МЭ: 17, 635].

Идеи классиков марксизма были развиты Лениным применительно к новым условиям классовой борьбы, сложившимся в XX столетии. Подобно Марксу и Энгельсу, Ленин считал, что для рабочего класса, призванного сохранить и защитить от физического и нравственного вырождения главное достояние планеты – трудящиеся массы, сохранить и умножить достояние человеческой культуры, мирный путь борьбы за конечную цель – коммунизм – является наиболее предпочтительным и целесообразным.

«Рабочий класс, – писал он еще в 1899 году, – предпочел бы, конечно, мирно взять в свои руки власть…» [Л: 4, 264].

В 1913 году, в момент назревания революционного кризиса, он опять подчеркивал, что

пролетариат «обеими руками ухватился бы за малейшую реформистскую возможность осуществления всякой перемены к лучшему» [Л: 23, 396].

Наконец, в 1917 году Ленин вновь и вновь повторяет, что именно мирный путь наиболее желателен.

«Так было бы всего легче, – пишет он, – всего выгоднее для народа. Такой путь был бы самый безболезненный, и потому за него надо было всего энергичнее бороться» [Л: 34, 12].

Не отрицал он и того, что в будущем, при определенных исторических условиях, вполне будет

«возможна мирная уступка власти буржуазией, если она убедится в безнадежности сопротивления и предпочтет сохранить свои головы» [Л: 30, 122].

Но ход классовой борьбы в России, а отнюдь не субъективная воля теоретиков, вождей и партий создал иную объективную обстановку, при которой «всякой перемены к лучшему» можно было добиться только путем восстания.

Если в начале века Россия не знала себе равных в тогдашнем мире по остроте, глубине, многообразию и переплетению самых различных классовых противоречий и социальных конфликтов, то не знала она равных и по многообразию форм и методов революционной борьбы. И это не было случайностью, ибо страна стояла накануне первой народной революции эпохи империализма.

Еще в 1902 году Ленин писал, что

«всякое народное движение принимает бесконечно разнообразные формы, постоянно вырабатывая новые, отбрасывая старые, создавая видоизменения или новые комбинации старых и новых форм» [Л: 6, 385].