Владлен Измозик – Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи (страница 8)

Кроме официальной перлюстрации на местах процветала «местная самодеятельность». Руководители жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов привлекали к сотрудничеству начальников местных почтово-телеграфных контор для просмотра корреспонденции «неблагонадёжных» и подозрительных лиц. Начальник Воронежского ГЖУ в 1910 году просил о награждении почтового чиновника Соловьева «при посредстве которого получаются секретно для просмотра письма, идущие по указанным ему заранее адресам и чрез него же ведётся наблюдение за лицами почтового ведомства». Начальник Нижегородского охранного отделения в ноябре 1908 года обращался к директору Департамента полиции М.И. Трусевичу: «Вступив в исполнение должности в феврале сего года, я тогда же обратился с просьбой об оказании мне содействия в деле политического розыска к начальнику местной почтово-телеграфной конторы… Сергею Петровичу Орлову, который… оказывает мне весьма ценные услуги, как по перлюстрации, так и по выяснению других секретных сведений». Примеров подобных докладных можно было бы приводить достаточно много.

Пора рассказать теперь о том, как проходил процесс перлюстрации. Прежде всего, чьи письма отбирались для вскрытия? Согласно секретным правилам, безусловно, нельзя было вскрывать письма трёх человек в Российской империи: Государя императора, министра внутренних дел, начальника Третьего отделения, а после его упразднения директора Департамента полиции. Корреспонденция всех остальных подданных, в том числе и членов императорской фамилии, при необходимости могла быть прочитана. Известно, что в некоторых случаях новый министр внутренних дел обнаруживал в кабинете предшественника копии своих собственных писем предыдущих лет. О перлюстрации своих писем в начале XX века упоминал Великий князь Николай Михайлович, известный русский историк. По утверждению С.П. Белецкого, Николай II распорядился перлюстрировать корреспонденцию своего брата Михаила, находившегося в тот момент за границей. В период Первой мировой войны дополнительные средства были специально выделены пункту в Тифлисе для перлюстрации писем дяди царя, Великого князя Николая Николаевича, командовавшего в то время Кавказским фронтом.

Это приводило к любопытным казусам. Не возражая против практики перлюстрации своих писем, товарищ министра внутренних дел и командир Корпуса жандармов П.Г. Курлов, директор Департамента полиции в тот момент С.П. Белецкий жаловались Фомину и Мардарьеву на небрежное обращение с конвертами. В частности, П.Г. Курлов просил лишь об одном, «чтоб они не носили явных признаков вскрытия». В такой ситуации перлюстрация довольно широко использовалась в личных целях. По воспоминаниям государственного секретаря С.Е. Крыжановского, П.А. Столыпин распорядился распространить перлюстрацию «на членов… семьи, особенно брата Александра (Александр Столыпин — известный журналист. — В. И.) и брата жены, Алексея Нейгардта». Эта история имела своё продолжение. После гибели Столыпина в сентябре 1911 года Крыжановский и директор Департамента общих дел МВД А.Д. Арбузов вместе с Александром Столыпиным и Алексеем Нейгардтом разбирали в кабинете покойного его бумаги. Внезапно в одном из ящиков письменного стола Крыжановский увидел кипу списков с писем шурина премьера. Ситуация складывалась крайне неловкая, но государственному секретарю вместе с Арбузовым удалось незаметно сунуть «компромат» в кучу бумаг, подлежащих возвращению в МВД.

Вся перлюстрация делилась на «алфавит» и случайную выборку. «Алфавит» означал список лиц, чья корреспонденция подлежала обязательному просмотру. «Алфавит» составлялся, в основном, министром внутренних дел и Особым отделом Департамента полиции. По стране он, в разные годы, насчитывал от 300 до 1000 фамилий и адресов. В него входили деятели революционных, либеральных и монархических партий, редакторы газет и общественные деятели, депутаты Государственной думы, члены Государственного совета, придворные, генералы и т. д. При случайном отборе опытные почтовые работники обращали внимание на объём письма, почерк, адрес корреспондента и отправителя. Особый интерес вызывали письма, направленные в центры зарубежной революционной эмиграции (Женеву, Париж), адресованные «До востребования», надписанныет. н. «интеллигентным почерком» или на пишущей машинке. Существовало понятие «нюха», приобретаемого годами практики.

Как уже говорилось, до 1902 года письма отбирали сами сотрудники «чёрных кабинетов». Когда этим стали заниматься почтово-телеграфные служащие, они передавали их в «чёрные кабинеты» через доверенных сторожей или через одного из отборщиков. Особая ситуация на протяжении ряда лет была в Петербурге. Здесь отобранные письма сосредотачивались в экспедиции международной корреспонденции. Рядом с ней находилась небольшая комната, куда несколько раз в день в определённое время приходил дежурный по «чёрному кабинету». В капитальную стену, разделявшую эти помещения, был встроен особый шкаф. Он открывался при помощи специального железного кнута, расположенного у самого пола, и выходившего в оба помещения. В условленное время шкаф открывался с обеих сторон. В одну половину клали письма, передаваемые для перлюстрации, в другую — корреспонденцию, уже обработанную в цензуре. За несколько лет до революции экспедиция переехала в другое помещение и обмен теперь проходил особыми пакетами, которые носили сторожа цензуры.

Сам «чёрный кабинет» в столице располагался в главном здании Санкт-Петербургского почтамта. Здесь на третьем этаже находилась официально цензура иностранных газет и журналов. Её помещение делилось на две части. В первой половине из шести комнат, прихожей и кухни занимались цензурой иностранных газет и журналов. Отсюда можно было войти в кабинет главного цензора. За его спиной имелся встроенный в стену большой шкаф казённого типа. Это и был замаскированный проход в секретную часть цензуры. Она состояла из четырёх комнат, где работало в начале XX века 12–14 чиновников-перлюстраторов. Другой вход в секретную половину был возможен через кухню, где также имелся в стене подобный шкаф и постоянно дежурило несколько сторожей.

Каждый день в «чёрных кабинетах» вскрывалось от 100 до 500 писем при почтамтах Варшавы, Киева, Москвы, Одессы, Харькова, Тифлиса, и от 2000 до 3000 писем в Петербурге. Поступившую корреспонденцию надо было вскрыть, прочитать, при необходимости сделать выписки (так называемый «меморандум»), сфотографировать, проявить скрытый «химический» текст, расшифровать (если текст был зашифрован), вернуть в конверт, заклеить и вернуть на почтамт для дальнейшего следования по назначению. Вся эта работа предполагала теснейшее сотрудничество с особым отделом Департамента полиции. Разделение обязанностей не зависело от официальных чинов, а определялось приобретённой квалификацией. Например, Роберт Швейер и барон Федор Тизенгаузен специализировались на вскрытии и заклейке корреспонденции.

Конверты вскрывались особыми косточками, отпаривались паром, отмачивались в ванночках. В начале XX века два важных изобретения в технике перлюстрации сделал упоминавшийся выше Владимир Кривош. Во-первых, он предложил новый способ вскрытия писем с помощью специального аппарата наподобие электрического чайника. Теперь цензор в левой руке держал конверт над струёй пара, а в правой тонкую иглу, которой осторожно отгибал клапаны. Кстати, поссорившись с непосредственным начальством и будучи вынужденным в конце 1911 года уйти со службы, он поучал одну из своих знакомых, как избежать перлюстрации: «Письма заделывайте покрепче… приклейте синдетиконом бумажки под клапаны конверта внутри, а снаружи на конверте чёрным карандашом напишите свой адрес на карманах клапанов, от пара карандаш посинеет, можно скорее избегнуть вскрытия письма». Парадокс заключался в том, что данное письмо было перлюстрировано, а данная выписка стала дополнительной уликой против Кривоша, которого подозревали в передаче сведений о перлюстрации в прессу. Но пока Кривош служил, он рационализировал также технику изготовления состава для печатей, которые наносились особенно на дипломатическую почту. Всё тот же барон Ф.Г. Тизенгаузен, считавшийся лучшим специалистом по вскрытию дипломатической почты, вспоминал, что «до 1908 года при манипуляциях с подделками печатей практиковался состав серебряной амальгамы, а после по предложению Кривоша была введена медная амальгама, которая была и удобнее, и дешевле». За эти новации в 1908 году Кривош получил орден св. Владимира 4-й степени «за выдающиеся отличия». При этом он умудрился снять и сохранить у себя фотокопию с подлинника всеподданнейшего доклада о своём награждении. Между тем, по словам А.Д. Фомина, там было «неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции» и, кроме того, имелась собственноручная помета Николая II «согласен».

Большинство писем после вскрытия задерживалось в «чёрном кабинете» не более двух часов. Содержавшие интересные сведения откладывались для снятия копий отмеченных мест. Такие копии назывались «меморандумы». Просмотренные письма заклеивались и в одном из уголков или на ребре ставился условный знак — точка (так называемая «мушка»), для того чтобы не подвергать письма вторичной перлюстрации. Письма с химическим текстом или с шифром фотографировались или отправлялись в Особый отдел Департамента полиции. После 1905 года особое внимание уделялось секретности пересылки материалов из провинции в Санкт-Петербург, Фомину или Мардарьеву. Копии и выписки вкладывались в конверт с надписью «Его Превосходительству С.В. Соколову». Этот конверт вкладывался во второй конверт с печатным адресом «В отдел доставки высочайшей корреспонденции» и отправлялся в Санкт-Петербург обычно от имени начальника местной почтовой конторы. Были даже указания отправлять секретные материалы в трёх конвертах, представлявших своеобразную «матрёшку». В этом случае, на самом верхнем конверте имелась надпись: «В канцелярию С.-Петебургского почт-директора», второй пакет адресовывался в цензуру иностранных газет и журналов и лишь на третьем конверте предлагалось надписывать фамилию адресата. При этом второй и третий пакеты надлежало запечатывать лично печатью местного старшего цензора. Подобные же меры предосторожности принимались при доставке выписок в Министерство внутренних дел. Один из секретарей министра внутренних дел рассказывал: «Ежедневно в кабинет министра подавался мною большой толстый конверт листового формата, запечатанный сургучной печатью с неизвестным мне гербом без инициалов. Сам я приходил на службу в девятом часу утра и уже находил этот пакет у себя на столе». На этом конверте типографской краской была напечатана фамилия министра. Секретарь был предупреждён, что вскрывать этот конверт он не имеет права. На деле внутри первого конверта имелся ещё один с короткой надписью «Его Сиятельству».