Владлен Измозик – Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи (страница 5)
В условиях перлюстрации того времени возникало непреодолимое препятствие между её целями и возможностями. Секретных чиновников прежде всего интересовала переписка людей известных, общественно значимых. Но сохранить от них тайну «чёрных кабинетов» было практически почти невозможно. К светскому обществу вполне применима фраза «круг тесен, потому что слой тонок». Таким его делало переплетение родственных и дружеских связей. Два родных брата, Александр и Константин Яковлевичи Булгаковы, московский и петербургский почт-директора, в 1820-е годы руководившие перлюстрацией, поддаваясь искушению, иногда делились с близкими знакомыми секретами, почерпнутыми из перехваченных писем. Особенно славился своей любовью к чтению чужих писем московский почт-директор. В результате в октябре 1823 года князь П.М. Волконский, покинувший перед этим пост начальника Главного штаба русской армии, писал из Парижа генерал-адъютанту, финляндскому генерал-губернатору А.А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова, или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют».
Казалось бы, перлюстрация становилась делом почти бесполезным. Но это далеко не так. Желание высказаться, эмоциональное возбуждение нередко брали верх. Известно, что весной 1824 года было перехвачено письмо Александра Пушкина из Одессы своему лицейскому товарищу Вильгельму Кюхельбекеру. Поэт, в частности, писал: «Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пёстрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма (атеизма. — В. И.). Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я ещё встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная». Это послужило одной из причин ссылки Пушкина из Одессы в семейное поместье — село Михайловское.
Письма великого поэта перлюстрировались и в последующие годы. Широкую огласку получила история с письмом Пушкина жене в апреле 1834 года, посланного им из Петербурга в Москву, куда отправилась Наталья Николаевна. Судя по дальнейшему ходу дела, его содержание было доложено Николаю I. Скорее всего, внимание Государя обратили следующие строчки: «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку, второй меня не жаловал, третий хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю, от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка (сын поэта. — В.И.) будет ладить с порфирородным своим тёзкой (будущим Александром II. — В.И.), с моим тезкой (Александром I. — В.И.) я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями!»
О перлюстрации Пушкин узнал от Николая I. Убеждённый в своём предназначении быть Отцом своих подданных, император сделал замечание поэту по поводу письма к Наталье Николаевне. Пушкин был взбешён и не скрывал своего гнева. 16 мая он писал жене о беседе с домашним врачом по поводу её здоровья, замечая, что тот «входил со мною в подробности, о которых по почте не хочу тебе писать, потому что не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции… На днях получишь письма по оказии (частным образом. — В. И.)». Случившееся не забывалось. Через две недели, 29 мая, поэт вновь замечал: «Лучше бы ты о себе писала, чем о Соллогуб (графиня Н.Л. Соллогуб, к которой Наталья Николаевна ревновала мужа. — В. И.), о которой забираешь в голову всякий вздор — на смех всем честным людям и полиции, которая читает наши письма». В следующем письме жене, 3 июня 1834 года, Пушкин посвятил случившемуся целый абзац, явно рассчитывая, что его мысли узнают в Зимнем дворце: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство буквально. Без политической свободы жить очень можно, без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя». Наконец, заканчивая большое письмо Наталье Николаевне 11 июня, поэт вновь упоминает об этой истории: «На того (Николая I. — В.И.) я перестал сердиться, потому что, в сущности говоря, не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкаешь к… и вонь его тебе не будет противна, даром что джентльмен». Вообще этой истории Пушкин стремился придать наиболее возможное в тех условиях общественное звучание. Он не скрывал происшедшего от своих друзей. В январе 1836 года, то есть через полтора года после истории с перлюстрацией, Александр Сергеевич писал П.В. Нащокину: «Я не писал тебе потому, что в ссоре с московскою почтою». Но, конечно, гнев поэта ничего не изменил в деятельности «чёрных кабинетов».
Наоборот, в обстановке, когда общественная мысль билась над коренными вопросами русской жизни, рождая размышления П.Я. Чаадаева, славянофилов и западников, не забывая декабристов, верховная власть нуждалась во всеобъемлющей, простой и понятной государственной идеологии. Ею стала знаменитая формула: самодержавие, православие и народность. Она объединяла монарха и народ в единое целое. И перлюстрация находила здесь не только своё оправдание, но и предназначение. 30 ноября 1841 года Николай I ознакомился с докладом А.Н. Голицына, управлявшего Почтовым департаментом 23 года. В соответствии с идеологическими потребностями времени здесь содержался настоящий панегирик секретной службе почтовых чиновников: «перлюстрация имеет… целью доводить до сведения Вашего Императорского Величества о злоупотреблениях, совершаемых в разных частях государственного управления, как подчинёнными, так и начальственными лицами, о полезном или вредном влиянии распоряжений министров, о хороших или дурных качествах чиновников, находящихся в составе разных ведомств тайна перлюстрации есть исключительная принадлежность Царствующего. Она освещает Императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, она всё открывает, никем не видимая, на всё смотрит, чрез неё Государь узнает сокровенные чувства подданных и нужды их, слышит и вопль невинного и замыслы злодея». Как в любой важной чиновничьей бумаге, здесь был ещё скрытый подтекст. Восхваление перлюстрации тут же содержало мысль, что для успеха её она «должна действовать свободно, безбоязненно, следовательно быть отделена от других министерств». Пакеты с перлюстрированной перепиской по-прежнему Главноначальствующий над почтовым департаментом представлял императору.
Перлюстрации придавалось настолько важное значение, что соучаствовать в этом деле приходилось и другим ведомствам. Один любопытный пример. С 1836 по 1853 годы в столице Османской империи Стамбуле имелась при российском посольстве почтовая экспедиция. Здесь скапливались письма как для отправки в Россию, так и пришедшие из неё для отправки в другие страны. Создание почтовой экспедиции было связано с редким пароходным сообщением между Стамбулом и Одессой. Но в результате крайне осложнилась работа «чёрного кабинета» в Одессе. При подходе парохода к порту у одесского почтамта уже выстраивалась очередь клиентов, и задержка в выдаче корреспонденции выглядела малооправданной и подозрительной. В результате в Стамбул был направлен под видом сотрудника министерства иностранных дел цензор Санкт-Петербургского почтамта Франц Иванович Маснер. Глава внешнеполитического ведомства канцлер К.В. Нессельроде распорядился, чтобы российский представитель лично отбирал для перлюстрации почтовые отправления в соответствии с инструкциями МВД. Маснер вскрывал отобранные письма, посол их читал и определял их дальнейшую судьбу. Если необходим был переводчик, то его разрешалось брать только из надёжных сотрудников посольства. К чести российского представителя Аполинария Петровича Бутенева, имевшего ранг чрезвычайного посланника и полномочного министра, он первоначально попытался под разными предлогами переложить эти обязанности на кого-либо из своих сотрудников. Но петербургское начальство этого не разрешило. Пожалуй, это единственный известный нам случай прямого участия российских послов в службе перлюстрации.
В феврале 1855 года скоропостижно ушёл из жизни Николай I. На престол взошёл Александр II. Началось, как писали современники и историки, время «оттепели», гласности, «Великих реформ». Но «чёрные кабинеты» свою деятельность не прекращали. Наоборот дело перлюстрации продолжалось и разрасталось. Во-первых, шёл процесс централизации. В январе 1867 года Александр II утвердил предложение министра почт и телеграфов графа И.М. Толстого о передаче перлюстрации в Варшаве, находившейся «в полном распоряжении наместника в Царстве Польском», в ведение министерства, чтобы усилить наблюдение «за проявлениями общественного мнения относительно последних коренных реформ в Царстве». С 1870 года в связи с передачей почтового ведомства в состав министерства внутренних дел «чёрные кабинеты» окончательно, вплоть до 1917 года, оказались в прямом подчинении министра внутренних дел. На протяжении многих лет ими непосредственно управлял почт-директор Санкт-Петербургского почтамта. В 1886 году управление Цензурой иностранных газет и журналов во всей Империи было впервые возложено на старшего цензора Цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте Карла Карловича Вейсмана.