Владлен Измозик – Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928 (страница 71)

Я сейчас сижу и жду, что кто-нибудь из сестер забежит сказать мне, что из тюрьмы вывезли нашего дорогого Владыку Мануила и с ним 34 церковника <…> которых должны сегодня ночью отправить в лагерь принудительных работ на «Попов», бывший Соловецкий остров. <…> Наши дежурят у тюрьмы, забегут мне сказать и тогда побежим на вокзал. М[ожет] б[ыть] удастся увидеться и получить благословение на прощание. <…> Пришла с вокзала, где видела поезд и неосвещенный вагон с решетками, где сидели наши дорогие узники. <…> Народа масса, но стали разгонять, грозя арестом. Пришлось уйти, но наши две сестры поехали в этом же поезде до Кеми. Везут все теплое и продукты для наших арестованных [1012].

Эта готовность верующих вступаться за служителей церкви имела место и в конце 1920‑х годов. В связи с арестом сотрудниками Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе (ПП ОГПУ в ЛВО) 28 мая 1927 года священника Гурия (Егорова) 48 рабочих ленинградских заводов и фабрик (имени Ленина, имени Ногина, имени Володарского, «Республика» и др.) подписали заявление, что арестованный не является врагом советской власти и они готовы взять его на поруки [1013].

Для понимания настроений «тихоновцев» к концу 1925 года представляет интерес письмо неизвестного, судя по контексту имеющего отношение к церковным верхам. Он, в частности, писал:

Дела церковные ясны и просты, расслойка на овец и козлищ, можно сказать, произошла. В Москве только что закончился 2‑й бесчинный «собор» обновленцев. <…> Нет предела взлету духа проповедника — глубока бездна падения мерзости греха. <…> Введенский, Боярский, Платонов, Журавский, Антонин, Лже-Вениамин и другие стараются во имя ли самоослепления или какого другого самоубийства (господи, не сознательно же…) предавать стадо церкви православной. <…> К счастью теперь все ясно, кто куда идет. По нашему городу, из 88 действующих храмов 60 православных, 28 пребывающих в ереси «обновленцев». В Москве <…> обновленческих храмов около 10. В Европейской Великороссии 2/3 епархий православных и 1/3 [обновленческих]; на Украине и в Сибири несколько хуже, но и там наиболее чисто церковный и честный элемент группируется вокруг православных. Надо сказать, что епископат нашего города на высоте и показывает пример стойкости и выдержки [1014].

В подтверждение этого общего взгляда на состояние духовенства приведем письмо «обновленческого» священника из Бугульминского уезда Казанской губернии:

Здесь нет никакой надежды, чтобы обновленческое дело развилось. Тихоновцы усилились и укрепились. Одно наше село Микулино признает Синод, но и сюда направлена сильная агитация, т[ак] ч[что] вряд ли мы удержимся. <…> Здешние священники говорят, что оно [обновленчество] существует только при помощи власти. В наших местностях сельские власти лучше относятся к тихоновскому духовенству, чем к синодальному. Тихоновские священники пользуются везде наделами земли наравне с гражданами, пользуются домами, квартирными пособиями и налоги за них платят прихожане. Положение синодального духовенства другое: священников изгоняют из приходов, лишают квартир, лишают земельного надела, над ними издеваются и верующие, и неверующие. Презрение и насмешки со всех сторон, и приходится буквально голодать [1015].

Госинформсводка Вятского отдела ОГПУ в 1925 году сообщала: «Обновленцы в массе авторитетом не пользуются: население называет их раскольниками веры христовой и коммунистами (случай в Нолинском уезде). Наоборот, тихоновское духовенство пользуется в среде крестьянства большим авторитетом. <…> Иногда население отстраняло от церкви обновленческих служителей культа, как, например, в селе Порез Нолинского уезда населением были уволены обновленческие священник и псаломщик» [1016]. Все это говорит о том, что усилия власти и их временных союзников внутри самой церкви передать руководство ею в руки реформаторов встречали упорное сопротивление массы верующих. Ибо, по словам священника Жемчужина из Лужского уезда Ленинградской губернии, «народ, а особенно простой, привержен к вере своих отцов и хотя он плохо понимает сущность православной христианской веры по своей неразвитости, но никогда не согласится ни на какое новшество в делах веры» [1017].

Духовная неразвитость значительной части населения, которую отмечает сельский священник, в этот период особенно была заметна в сфере культуры. Материалы политического контроля воссоздают многослойную картину переплетения культурной отсталости, неграмотности, диких суеверий, унизительного положения учителей и других работников культуры со стремлением в кратчайший срок осуществить рывок к вершинам духовной культуры, с желанием помочь людям из потребителей культуры стать ее творцами. Революция привлекала многих именно возможностью покончить со всем тем, что не только было, но и казалось отсталостью.

Прежде всего речь шла о ликвидации неграмотности, о знакомстве миллионов людей с газетами и книгами, с культурой театра и кино. Характерно в этом плане письмо из Новгородской губернии летом 1919 года: «У нас открылись два кинематографа, два клуба <…> и в нашей деревушке это большое счастье» [1018]. Подобные сообщения шли из многих губерний в годы Гражданской войны: из Вологодской («У нас очень весело. Часто бывают спектакли»), Вятской («Сейчас в волости 10 театров. Начинает советская власть здорово нашей деревенской темноте открывать очи»), Костромской («Открыты всевозможные секции, курсы, можно играть на духовых инструментах. Декоративная секция, драматическая, музыкальная…») [1019]. Энтузиазм подвижников сохранялся и в 1920‑х годах. Письмо из Себежа в Ленинград летом 1924 года так описывало школьную жизнь:

Школа полна жизни: тут и обычные классные занятия, и рисование иллюстративное и курсовое, лепка, пение (готовимся дать показательный спектакль, разучиваем вторую детскую оперу). Занятия моделизацией, черчение, диаграммы, беседы на школьной площадке, гимнастика пионеров, работа в столярной — словом, школа далеко не похожа на прежнюю мертвую. Ведь при столь громадном числе учащихся… не было ни одного случая серьезного нарушения дисциплины при отсутствии какого-либо наблюдения во время перемен [1020].

Значительную роль в развитии первоначальных культурных навыков играла Красная армия. Об этом рассказывают письма военнослужащих. Связист из Кронштадта писал в Рязанскую губернию своему товарищу: «Дорогой тов. Ваня… нас стараются как можно привлечь к книгам, чтоб мы читали и знали, что у нас творится в России и также заграницей. <…> Eсли где является непонятное в книгах или в газете, то тебе дают возможность узнать, а это так — задавать вопросы своему политруку, своему командиру, начальнику Ленинского уголка. Они тебе все разъяснят… и потом будешь расширять свой кругозор, проще говоря, умственную способность» [1021]. Красноармеец-артиллерист В. С. Осипов советовал родственнику из Орехово-Зуевского уезда Московской губернии: «Ваня, очень хорошо, что вы ходите в чайную читать или слушать газету. <…> Это в несколько раз лучше, чем ходить и гавкать по деревне. Да, Ваня, у нас школа, а не что иное, как в старое время преподавали одно титулование да что служить за царя, за веру и отечество. А теперь совсем иначе. Особенно учат сильно тех, которые слабограмотные» [1022].

Невзирая на политические бури, труженики российской интеллигенции продолжали «сеять разумное, доброе, вечное». Письмо из Нерехта Костромской губернии: «Работаю учительницей и приходится совмещать и работу в избе-читальне. Так что как собачка: день лаю в школе, а вечером вою в избе-читальне. А воевать приходится потому, что здесь страшное хулиганство, хочу его искоренить. Дошло до того, что вечером боюсь ходить в деревню, а то уж грозят меня поколотить» [1023].

Из Псковской губернии в Ленинград писал неизвестный краевед:

…как-то совестно просить о помощи, но сознание заставляет думать, что нужно бороться и хотя единичными силами стоять за те самые святые алтари, сберегая их неприкосновенную ценность, оберегая их неприкосновенность, сохраняя в беспримерной чистоте их священные и дорогие для нас заветы. 25 марта [1925 г.] впервые мною замечены возмутительные разрушения на могиле Пушкина. Я, как бывший член Комиссии, сознаю великое значение исторических памятников, считаю [нужным] обратиться с запретом о подобных фактах и принять меры [1024].

Однако бóльшая часть корреспонденции этого периода посвящена теневым сторонам культурной жизни. Не все были готовы принять культурные новшества, привнесенные революцией. Житель Ельца Орловской губернии писал летом 1919 года: «Кругом непонятная, непроглядная тьма, переименовали все учебные заведения в трудовые школы, а дети с января бьют баклуши, педагоги не подготовлены к этому новшеству, и получилась невкусная и глупая каша» [1025]. И в 1920‑х годах многие продолжали считать, что в области культуры идет движение вспять. Вот как рассуждал об этом житель Ленинграда в октябре 1925 года в связи с 200-летием Академии наук:

Именно теперь так ужасно портят язык. Никогда он еще не был так затемнен иностранщиной. Пролетарская русская литература и на каждом шагу совершенно ненужные, нерусские термины. <…> В школах приложены все старания, чтобы ученики не умели грамотно связать 2‑х фраз. <…> Еще хуже дело с историей. <…> Тут все смешали — и историю культуры, и обществоведение <…> и социологию, и экономику. Словом, все, кроме здравого смысла. И как калечат юношество, набивая их головы обрывками непроверенных знаний полуобразованного учителя военного времени. Затемняют головы, как только могут — и все во имя сохранения подозрительного коммунизма, от которого после перенесения на русскую почву остались рожки да ножки. <…> Вот уже 8‑й год наука несется назад… Стыдно смотреть, как на Невском пр. просит милостыню человек с университетским значком — и не он один. Поройтесь в списках Биржи Труда и в Союзе и найдете массу несчастных обездоленных учителей и учительниц. Все они умирают медленной смертью от недоедания, недосыпания и острой беспросветной нужды [1026].