Владлен Измозик – Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928 (страница 50)
Денежное вознаграждение, которое уплачивается сотруднику, мизерное, так же, как продовольственный паек. На этой почве происходит общее понижение. Я лично получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией,
По данным ПП ОГПУ Юго-Востока России, за период с 1 сентября 1923 по сентябрь 1925 года сотрудников, покончивших жизнь самоубийством, было больше, чем погибших в борьбе с бандитизмом [708]. Эта ситуация сохранялась и в последующие годы. В апреле 1928 года начальник Брянского горотдела ГПУ С. И. Черницкий писал председателю губисполкома М. Ф. Корнееву (копия — секретарю губкома ВКП(б)), что 75 % всего состава работников губотдела «являются больными сильным нервным расстройством, неврозом сердца, туберкулезом и т. п. болезнями и требуют неотложного лечения» и просят деньги на путевки в санатории и дома отдыха [709].
При этом немалое число чекистов независимо от марксистских идеологем о решающей роли рабочего класса уверовало на практике в свое особое предназначение. Секретарь партбюро Гомельского отдела ГПУ М. И. Гольдфельд 24 апреля 1922 года, указывая на тяжелое материальное положение чекистов, писал: «Основа советской власти — это ГПУ. Не будет ГПУ, не будет Советской власти» [710]. Одновременно часть молодежи стремилась по разным причинам попасть в органы ОГПУ. Ими двигал и юношеский романтизм — желание оказаться в «особой касте» людей, причастных к государственным тайнам; и возможность воспользоваться социальным лифтом для будущей карьеры; и стремление оказаться среди тех, от кого зависят судьбы граждан.
В этой ситуации при приеме в создававшиеся в эти годы учебные заведения по подготовке чекистских кадров определяющим становились социально-политические факторы. Член мандатной комиссии, начальник отделения Секретного отдела Я. М. Генкин в мае 1923 года докладывал И. Р. Уншлихту, В. Р. Менжинскому и Г. Г. Ягоде: «Здесь полных 100 % политической неграмотности и почти такой же неграмотности чекистской». И это при том, что поступающие на курсы имели стаж работы в органах ВЧК — ГПУ от двух до пяти лет [711].
В январе 1923 года проходил набор курсантов Омской транспортной школы ГПУ. В результате из 70 принятых 12 человек (13 %) были приняты условно. Интеллектуальное развитие и политическая грамотность не имели решающего значения при поступлении. Например, приемная комиссия дала следующее заключение по некоторым кандидатурам: «Фельчагов Сергей. Кандидат РКП с 1921 г. Общее и политическое развитие слабо, тупой. Обратить внимание на степень усвояемости предметов — оставить. Крутенков Иван. Кандидат в РКП с 1922 г. Туповат. Оставить условно (Обратить внимание на степень усвояемости предметов). Дураков Александр. Член РКП с 1920 г. Рабочий. Политически неграмотный. Вообще мало развит. Есть желание учиться. Принять» [712]. В результате в ПП ОГПУ по Сибири по результатам выборки из 360 оперработников на 1929 год 75 % чекистов имели начальное образование, 11,5 % — среднее и неполное среднее, 2 % — высшее и незаконченное высшее [713]. Даже в центральном аппарате ОГПУ в 1924 году из 2402 сотрудников высшие учебные заведения окончили 59 человек, а две трети были малограмотными [714].
К этому необходимо добавить, что сама специфика чекистской работы у многих ее сотрудников формировала определенный психоэмоциональный тип личности. Душевное состояние, которое, несомненно, было присуще очень многим чекистам, хотя сознавали его, вероятно, далеко не все, очень четко выразил их коллега Ф. Ф. Кронберг, член партии с 19 мая 1917-го, служивший в Петроградской ЧК с 26 апреля 1918 года и занимавший там ряд ответственных должностей (следователь, начальник Активной части Особого отдела, помощник заведующего Общим отделом с поручением исполнять обязанности секретаря Петроградской ЧК, заведующий столом личного состава) [715]. В своем заявлении от 7 июля 1921 года в Орготдел Петербургского комитета РКП(б) 27-летний Фриц Фрицевич, человек, окончивший гимназию, мечтавший о получении филологического образования и просивший откомандировать его на учебу в 1‑й Петроградский университет, писал: «Я сильно устал и „болен“ всеми недугами закоренелых чекистов: потерял доверие к людям, почти в каждом человеке вижу преступника, особенно по части „спецов“, и, следовательно, без временной перемены обстановки вряд ли пригожусь для советской работы вообще» [716]. Эту сторону деятельности чекистов А. А. Зданович анализирует следующим образом:
Постоянный поиск «негатива», основанный на приказах и директивах, стремление видеть возможные происки врага там, где другие этого не наблюдают, необходимость «выдавливать» нужную информацию из подследственных, скептически оценивать и перепроверять сведения даже самых надежных секретных сотрудников, проникать в чужие тайны, преодолевая защитные действия объектов изучения, — это и многое другое в практике оперативно-следственной работы формировало специфический, чекистский взгляд на окружающий мир. <…> Характер профессии накладывал свой отпечаток на личность каждого оперативного работника и следователя. Этот факт, безусловно, следует учитывать при изучении многогранной деятельности чекистов [717].
Все это, вместе с необходимостью учитывать тон партийных решений и партийной пропаганды в условиях авторитарного режима 1920‑х годов, отражалось в направленности чекистской информации, ее оценках, самом отборе фактов. Например, вывод XIV съезда ВКП(б), что «советский служащий (учитель, врач, инженер, агроном и т. д.) по своим стремлениям и настроениям начинает становиться советским по существу» [718], требовал от чекистов учитывать это в своих сводках о настроениях интеллигенции. Сама политика НЭПа с ее направленностью в середине 1920‑х годов на достижение «гражданского мира» также влияла на деятельность ОГПУ. В целом можно согласиться с мнением А. Г. Теплякова, что «после высокого уровня репрессий 1922–1923 гг., обусловленных продолжением вооруженного сопротивления в национальных окраинах, в 1924–1926 гг. наблюдался максимально низкий за период 20‑х годов уровень политических репрессий. Данная тенденция середины 1920‑х гг. была характерна и для СССР в целом, поскольку политическая ситуация в стране являлась относительно стабильной и органы безопасности в тот период основной удар наносили по уголовной преступности» [719]. Но даже в это время, в середине 1920‑х, очевидно стремление ОГПУ акцентировать внимание на масштабах грозящей опасности и на своей роли в обеспечении монопольной власти коммунистической партии.
Начальник КРО ОГПУ А. Х. Артузов 15 апреля 1924 года в служебной записке доказывал, что происходит «усиление контрреволюционного движения среди бывшего офицерства и чиновничества (белогвардейских элементов)», а «переворот мыслится как результат восстания в Красной армии, проведенного военной организацией» [720]. Он же писал в декабре этого же года в своей докладной записке, что «основным фактором политического значения <…> в 1923/24 операционном году является значительное усиление активности кулацко-монархического движения», а «одним из главных доказательств активности кулацких масс <…> факт самопроизвольных возникновений в различных районах контрреволюционных организаций», которых в этот период «мы нашли несколько». Любопытно, что слово «несколько» в оригинале записки исправлено на «много» [721].
Дальше А. Х. Артузов пугает партийное руководство опасностью возникновения «террористических групп», которые якобы «зарегистрированы почти во всех крупных центрах СССР» и пытаются работать даже «с применением газовых отравлений» [722]. Эти аналитические выводы должны были служить обоснованием для проведения достаточно широких репрессивных операций.
При этом А. Х. Артузов предлагал «ввиду неоформленности подлежащих ликвидации групп, все операции проводить при наличии общих агентурных данных, следствие вести в упрощенном и ускоренном порядке на предмет привлечения в административном порядке» [723]. Говоря простым языком, это означало, что у сотрудников ОГПУ не было достаточных материалов для предъявления арестованным веских обвинений и предания их суду, а вынесение приговора «в особом порядке», через Коллегию ОГПУ, открывало широкие возможности для произвола.
Примером такого процесса стало «Дело лицеистов», именовавшееся чекистами по-разному: «Дело воспитанников», «Союз верных», «Контрреволюционная монархическая организация». Оно проходило в Ленинграде с февраля по июнь 1925 года [724]. Среди арестованных был последний премьер-министр Российской империи Н. Д. Голицын, которому на момент ареста 8 февраля было почти 75 лет. Он находился вместе с сыном Николаем в ссылке в селе Александровском Октябрьской волости Ярославской губернии. Первоначальное обвинение содержало следующий пассаж: «Голицын Н. Д., проживая в селе Александровском, в целях помощи международной буржуазии собирал сведения об экономическом состоянии крестьянства, чем и нарушил ст. 66 ч. 2 УК» [725]. В основу обвинения легли традиционные встречи бывших лицеистов в День Лицея, 19 октября, в церкви Косьмы и Дамиана (Кирочная ул., 28а), куда приходило около 100 человек на молебны; создание кассы взаимопомощи и лицейского клуба. Следствие обвиняло арестованных в создании организации, «имевшей целью свержение Советской власти и восстановление монархического строя», а также в шпионаже [726].