Владлен Измозик – Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928 (страница 43)

Характерны в этом плане данные о смете Политконтроля. Если в 1923/1924 бюджетном году она равнялась 387 649 рублям, или 4 % всех расходов ОГПУ, то в 1924/1925 на эти нужды было выделено 563 499 рублей, или 6,9 %. Еще более высокой была доля этих затрат в Москве и Ленинграде. Она здесь составляла в 1923/1924 соответственно 8,3 и 13,7 %, а в 1924/1925 — 10,1 и 19,6 % сметы местных органов ОГПУ [608]. Всего же в Отделе политконтроля на декабрь 1924 года было 115 гласных сотрудников, в том числе в отделении почтово-телеграфном — 106, в осведомительном отделении — 9 сотрудников, пользовавшихся услугами 623 осведомителей. Члены партии среди работников отдела составляли 80,9 %. Высшее образование имели 1,7 % сотрудников, среднее — 31,3 %, начальное — 67 % [609].

При этом руководство Политконтроля, как и подобает любой бюрократической структуре, жаловалось руководству на недостаточную численность персонала, его крайне высокую нагрузку и одновременно подчеркивало достигнутые успехи в повышении производительности труда. Точкой отсчета, как и в других отраслях, брался 1913 год. Начальник ОПК (Отдела политического конроля) ОГПУ И. З. Сурта в докладной от 12 декабря 1924 года сообщал Ф. Э. Дзержинскому, что «сотрудники работают от 7 до 10 часов в сутки», «один сотрудник на телеграфе просматривает в сутки 2500 телеграмм», а «полная обработка писем доведена до 250 штук в день на одного человека».

Одновременно подчеркивалось, что «никаких праздников и выходных дней сотрудники не имеют», а тяжесть работы приводит к тому, что «за 23 г. 2‑м удалены глаза, одна работница на просвечивании на 4 месяца теряет зрение, 3 на излечении от туберкулеза в последней стадии, 4 нервнобольных — лечатся, остальные пока больны более легко». Поскольку «в 24 губотделах имеется по ПК [Политконтролю] только по 1 чел.», то этот сотрудник вынужден работать, «пока заболеет» (так в тексте. — В. И.). И. З. Сурта напоминал, что до революции «старший цензор получал 8000 руб., младший — 2400 руб. в год», т. е. от 200 до почти 700 рублей в месяц. В конце же 1924 года контролеры-цензоры получали 97 рублей 50 копеек в месяц, что было значительно выше средней зарплаты середины 1920‑х годов [610].

Вся перлюстрированная переписка в 1920‑х распределялась по трем основным разделам: международная, внутренняя и красноармейская жизнь. В свою очередь, каждый из них подразделялся на исходящую и входящую (из деревни за границу, из заграницы в город, из деревни в город, из города в город и т. д.) при обязательном разделении на городскую и сельскую переписку. По нашим подсчетам, от 70 до 90 % перлюстрации сопровождалось «меморандумом». В 1920‑х годах меморандумы направлялись цензорами в соответствующие отделы ОГПУ: КРО, ОПК, ОО, ЭКО, СОЧ (Секретно-оперативная часть), в Управления ОГПУ других городов. Каждый меморандум имел свой номер. Иногда меморандум отправлялся сразу по двум адресам: в Отдел ОГПУ и в Управление ОГПУ в другом городе. В ряде случаев конфисковывалось само письмо.

Например, в апреле 1924 года перлюстрированное письмо из Ярославля в Ленинград, в котором его автор, А. Л. Евгенов, писал о своих чувствах в связи «с этой вербовкой в члены РКП, которая прошла среди рабочих в связи со смертью Ленина», получило пометку цензора: «Письмо по адресу, меморандум в СОЧ» [611]. В том же месяце было задержано и направлено в ОО письмо крестьянина Екатеринославской губернии Иосифа Золотоноша своему брату Герасиму, курсанту Ленинградского военно-политического института. В скопированной части письма говорилось о тяжелых условиях жизни («Если не выполнил продналогу, то у него берут корову и продают последнюю и овцы продают, лошади продают за продналог») и недовольстве крестьян советской властью («Так говорят граждане, было б пропасть при старом режиме в ярме, чем жить при советской свободе в тюрьме словно») [612].

В Политконтроль обычно направлялись международные письма, в которых высказывались суждения о перлюстрации зарубежной переписки, приводились примеры получения писем с большим запозданием и в испорченном виде и т. п. [613] В губотдел ОГПУ Смоленска был направлен меморандум на письмо крестьянина Н. К. Тихонова, просившего родственников в Ленинграде помочь ему деньгами для уплаты налога, «иначе опись имущества и продажа с аукциона» [614].

В сентябре 1925 года меморандум на письмо демобилизованного красноармейца из Пермской губернии, жаловавшегося на то, что «народ ничего не понимает <…> по-своему барахлит и нет никакой веры и что начнешь говорить, так не только меня, но и нашего вождя Владимира Ильича Ленина посылают к е… м…», был направлен в ОО, а копия — в ГПУ Перми [615].

Следует подчеркнуть, что в 1920‑х годах при перлюстрации копировалось все, что на взгляд цензора и в соответствии с инструкциями представляло интерес для информации о политических настроениях населения. Поэтому амплитуда выписок была весьма широкой: условия повседневной жизни, обстановка на предприятиях, в учебных заведениях, в деревнях и в воинских частях; сообщения о происшествиях (засухи, наводнения, аварии и т. п.) и преступлениях; отношение к властям любого уровня и их деятельности; высказывания об образовании, культуре, религии, политике, национальных отношениях и т. д.

С конца 1925 года на основании данных перлюстрации органы Политконтроля начали составлять аналитические обзоры. По каждому из разделов (международная, внутренняя и красноармейская жизнь) сотрудники Политконтроля выделяли отдельные рубрики: политическое настроение городского населения, работа партийных организаций и их авторитет среди населения, преступность, пьянство, политические настроения студенчества и учительства; сведения, дискредитирующие советскую власть; отзывы о жизни в СССР иностранных делегаций и отдельных иностранцев, приезжающих в страну; отношение к службе в Красной армии, работа парторганов, отношение населения к религии; предупреждения об обысках и негласном наблюдении и т. д. [616]

Органы перлюстрации на местах постоянно получали руководящие указания из Москвы. Циркуляр от 25 февраля 1924 года, подписанный зам. председателя ОГПУ В. Р. Менжинским и начальником Отдела политконтроля И. З. Суртой, требовал перлюстрировать от 10 до 15 % всей корреспонденции из деревни в Красную армию. Предлагалось составлять информационные обзоры, включая в них вопросы деревенского быта, политических настроений, отношения к продналогу, культурно-просветительной работе, религии и иллюстрируя сведения «наиболее яркими выписками. Такие обзоры надо было направлять в Отдел политконтроля два раза в месяц» [617]. Делались попытки сократить бумажную отчетность. Приказ № 56/18/с от 23 марта 1927 года «О контроле почтово-телеграфной корреспонденции» за подписью Г. Г. Ягоды предлагал прекратить высылку в ИНФО и ПК ОГПУ выписок и обзоров городской и деревенской корреспонденции, сохранив предоставление сводок. Относительно красноармейской переписки все органы Политконтроля, кроме ПП ЛВО, Украины и Белорусской ССР, должны были высылать в центр выписки из этой корреспонденции, прилагая к ним ежемесячно краткие цифровые данные по прилагаемой форме. Органы ПК ПП ЛВО, Украины и Белорусской ССР должны были сохранять «ежемесячную высылку исчерпывающих обзоров из этой корреспонденции <…> почерпнутых из составленных у себя и на своей обслуживаемой территории выписок». Обзоры следовало присылать не позднее 15‑го числа следующего за отчетным периодом месяца.

Из международной корреспонденции требовалось присылать в ИНФО ОГПУ «лишь выписки из документов, идущих за границу, представляющих интерес для органов ОГПУ. Из входящих же международных документов высылать лишь те выписки, которые содержат в себе сведения, не появлявшиеся в советской прессе и представляющие значительный интерес информационного характера». Одновременно требовалось наиболее полно использовать на местах все материалы, добываемые путем почтово-телеграфного контроля [618].

В дни «хлебного кризиса» начала 1928 года, ставшего важной вехой на пути ликвидации НЭПа, особое внимание обращалось на настроение военнослужащих Красной армии. Начальник Информотдела Н. Н. Алексеев 2 февраля 1928 года направил телеграмму всем полномочным представителям, начальникам областных и губернских отделов ГПУ. В ней, в частности, говорилось: «В целях ограждения Красной Армии от проникновения в нее писем с выпадами против Соввласти <…> и вообще с сообщениями, могущими иметь вредное и разлагающее влияние на красноармейцев, <…> принять все возможные меры к охвату на 100 % всей деревенской корреспонденции, идущей в части Красной Армии». Тут же предлагалось конфисковывать всю нежелательную корреспонденцию, а усиление читки писем в армию проводить за счет ослабления просмотра других видов корреспонденции [619].

В продолжение и развитие этого циркуляра в связи с усилением хлебозаготовок по тем же адресам 28 мая 1928 года последовало указание о просмотре 100 % корреспонденции, идущей из деревни в территориальные части Красной армии, и конфискации всего, что носит «резкий разлагающий характер» [620].

Ил. 4. Фрагменты отчета Екатеринославской губернской чрезвычайной комиссии, касающиеся работы секретно-оперативного отдела ВЧК и перлюстрации корреспонденции. Отчет был отпечатан в 1921 г. типографским способом и не подлежал распространению. (Опубликован в виде отдельной брошюры в 1994 г.: Отчет Екатеринославской губернской чрезвычайной комиссии с 1 января 1920 г. по 1 ноября 1921 г. / Сост. В. В. Ченцов. Днепропетровск: Б. и., 1994)