Владлен Багрянцев – Воин Двенадцати Городов (страница 2)

Ларс молча шагнул вперед, раздвигая сомкнутые щиты своих воинов. Он не стал ничего кричать в ответ. Он просто вышел на пропитанную кровью землю, перешагивая через трупы, тяжело ступая в своих бронзовых поножах. Галл оскалился в безумной улыбке и бросился на него, занося свой тяжелый меч для сокрушительного удара, способного разрубить человека пополам.

Ларс не стал блокировать этот удар. Он знал, что мощь варвара сомнет его щит и сломает ему руку. Вместо этого он сделал резкий, скользящий шаг влево, пропуская лезвие в считанных дюймах от своего плеча. Меч галла с воем рассек воздух и глубоко вонзился в землю. Варвар по инерции подался вперед, открывая незащищенный бок. Этого мгновения Ларсу хватило. С холодным расчетом мясника он всадил свой гладиус снизу вверх, прямо под ребра исполина, пробивая легкое и доставая до сердца. Галл захрипел, выронив оружие, его глаза расширились от удивления. Ларс провернул клинок в ране и резким ударом ноги в живот отбросил бьющееся в агонии тело от себя.

Смерть Даговеса стала последней каплей. Первобытный дух кельтов был сломлен. Увидев, как их непобедимый вождь корчится в пыли, орда издала коллективный вопль отчаяния. Кто-то бросил щит, кто-то побежал. Через мгновение вся огромная масса варваров развернулась и бросилась к лесу, давя друг друга в панике. Этрусская кавалерия, дождавшись приказа, сорвалась с места, устремившись вдогонку, чтобы превратить отступление в резню. Ларс Апунас стоял среди мертвых, тяжело опираясь на окровавленный меч. Дыхание Мантуса сегодня обошло его стороной, но он знал: древние боги никогда не насыщаются вдоволь.

Глава 1. Священная роща

Священная роща Фанум Вольтумна, сокрытая в густых лесах близ Велузны, встретила победоносную армию запахом благовоний, жареного мяса и прохладной тенью вековых дубов. Это было сердце Этрурии, место, где раз в год собирались правители Двенадцати городов, чтобы принести жертвы богам подземного мира и небес. Сейчас лужайки вокруг древнего храма пестрели тысячами раскинутых шатров, а воздух гудел от торжествующих криков. Ларс Апунас въехал в лагерь на черном жеребце, покрытом пеной и пылью. На его доспехах запеклась чужая кровь, но именно она служила лучшим украшением в глазах встречавших его аристократов.

Лукумоны и посланники союзных полисов ждали его у главного алтаря, восседая на курульных креслах из слоновой кости. Укутанные в льняные тоги с широкими пурпурными каймами, увешанные тяжелыми золотыми фибулами и амулетами-буллами, они напоминали Ларсу раскормленных храмовых змей. Когда он спешился, правители поднялись, источая ароматы мирры и сладкого вина. Лились паточные речи, сверкали кубки, наперебой звучали хвалы его тактическому гению и благословениям Мантуса. Ларс принимал чаши, кивал, обнажал зубы в безупречной, вежливой улыбке, но за этой непроницаемой маской кипела холодная, вязкая ненависть.

Сегодня они чествовали его, потому что страх перед галльскими мечами заставил их забыть о гордыне и объединить войска. Но он прекрасно знал: завтра, когда угроза минует, эта грозная армия перестанет существовать. Этруски вновь разбредутся за крепостные стены своих независимых городов и с упоением вернутся к любимому занятию — мелким дрязгам, торговым спорам и ядовитым интригам друг против друга. И пока они грызутся за пошлины на олово и медь, греки на юге и варвары на севере все смелее пробуют их границы на прочность. Гегемония древнего народа трещала по швам из-за их ничтожества. Если бы только Дюжина городов стала единым царством, скованным волей одного владыки… Жестокой, непререкаемой волей. Ларс позволил этой мысли на мгновение вспыхнуть в разуме и тут же безжалостно ее погасил. Подобные мечты были сродни государственной измене. На этом этапе даже намек на узурпацию означал бы кинжал в спину от наемного убийцы или яд в вине. Единое государство требовало многолетней, ювелирной подготовки. Поспешность погубит все.

Он заставил себя отбросить тяжелые думы, когда сквозь толпу разряженных вельмож к нему шагнула Велия. Его молодая жена выделялась среди придворных: в ее движениях не было ленивой томности, а в темных глазах горел острый, хищный ум. На ней был легкий хитон шафранового цвета, подчеркивающий каждый изгиб ее стройного тела, а волосы скрепляла золотая заколка в виде скорпиона. Она подошла вплотную, не обращая внимания на грязь и кровь, покрывавшие его броню, и положила ладонь на нагрудник с ликом Горгоны. В ее взгляде читался откровенный, жгучий голод женщины, дождавшейся своего мужчину с бойни. Ларс коротко извинился перед лукумонами, сославшись на усталость и раны, и, взяв жену за руку, увел ее прочь от шумной толпы.

В полумраке его просторного командирского шатра, среди разбросанных шкур и сундуков с оружием, не было места для слов. Как только тяжелый полог опустился, отрезая их от внешнего мира, Велия сама потянулась к ремням его кирасы. Запах запекшейся крови и мужского пота смешался с тонким ароматом жасмина, исходившим от ее кожи. Ларс отшвырнул тяжелую бронзу в угол, грубо притянул жену к себе, сминая тонкий шелк хитона. В их близости не было утонченной дворцовой нежности — это была дикая, животная страсть, выплеск адреналина, который еще бурлил в его венах после резни на берегах Падуса. Он брал ее с той же яростной первобытной силой, с какой недавно держал строй против варваров, а Велия отвечала ему, впиваясь ногтями в его покрытую свежими шрамами спину, задыхаясь от стонов и жара, охватившего их тела на брошенных медвежьих шкурах.

Позже, когда дыхание выровнялось, а по шатру поплыли густые вечерние тени, они лежали рядом. Велия, обнаженная и расслабленная, водила кончиком пальца по глубокому рубцу на плече мужа.

— Что мы будем делать теперь? — тихо спросила она, нарушив тишину. — Война окончена.

Ларс усмехнулся, глядя в темный шелк потолка.

— Только не возвращаться в наше поместье в Тархуне. Меня тошнит от одной мысли о том, чтобы сидеть там в тишине. Что мне там делать? Считать козлят на склонах и смотреть, как растет виноград?

— Твоему управляющему не помешал бы надзор, — лукаво заметила Велия, приподнявшись на локте.

— У меня отличный управляющий, — Ларс коротко рассмеялся. — Он ворует так мало и так изящно, что я готов ему приплачивать за мастерство. Нет, без нас он точно не разорит хозяйство. Мне нужно настоящее дело, Велия. Иначе я начну бросаться на людей.

Жена задумчиво прикусила нижнюю губу, ее глаза блеснули в полумраке.

— Тогда, может быть, поедем в Рим?

Ларс скосил на нее глаза.

— В Рим?

— Да. Моя родня давно приглашала нас погостить. Это далеко от великих городов, в стороне от этих пышных лукумонов и их интриг, которые ты так ненавидишь. Простой, грубый город на Тибре. Тебе пойдет на пользу смена обстановки.

Брови Ларса сошлись на переносице. Упоминание этого города царапнуло его гордость.

— Римляне клялись прислать две когорты пехоты к началу кампании, — мрачно произнес он. — Их царь дал слово. Но на берегах Падуса я не видел ни одного римского щита. Они не пришли.

Велия невозмутимо пожала плечами, ее губы тронула легкая, почти змеиная улыбка.

— Ну вот, — мурлыкнула она, проводя ладонью по его груди. — Заодно и спросишь у них, глядя прямо в глаза, почему они не пришли.

Ларс посмотрел на лицо жены, и мрачное выражение на его лице медленно сменилось хищным оскалом. В этой идее крылась холодная, жестокая ирония, которая пришлась ему по вкусу. Визит вежливости, за которым скрывается допрос с пристрастием.

— Решено, — произнес он, перехватывая ее руку и целуя запястье. — Завтра мы отправляемся в Рим.

Глава 2. Провинциальные нравы

Спустя неделю пути по выжженным солнцем дорогам Кампаньи, долина Тибра встретила их густым, влажным воздухом. Рим шестого века этрусской эры вырастал из холмов не как сияющая мрамором столица, а как суровый, приземистый зверь, ощетинившийся частоколами и свежей каменной кладкой. Ларс Апунас не был здесь много лет, и то, что он видел сейчас, вызывало в нем сложное, царапающее гордость чувство. Город менялся. Земляные валы были укреплены туфом, а на деревянных надвратных башнях стояла стража — неподвижная, молчаливая, внимательно сканирующая горизонт. За городской чертой, на Марсовом поле, Ларс заметил тренирующиеся отряды. Сотни молодых парней, покрытых потом и дорожной пылью, слаженно отрабатывали удары тяжелыми деревянными мечами по вкопанным столбам. На трактах им то и дело попадались вооруженные конные разъезды, жестко проверявшие повозки купцов и отпугивавшие разбойников. Как полководец, чья жизнь зависела от дисциплины, Ларс не мог не восхититься этой суровой, лишенной всякого изящества военной машиной. Местные воины — они называли себя «милитами», ополчением, но двигались как профессионалы — явно готовились к чему-то большему, чем защита стад.

Но как этруск, как аристократ Двенадцати городов, Ларс смотрел на это с нарастающей, холодной тревогой. Рим был всего лишь вассалом, буферной зоной. Здесь, в тесноте кривых улиц, варилась опасная, гремучая смесь из коренных латинов, суровых горцев-сабинов и этрусской знати, которая и держала власть. На Капитолии сидел царь из древнего этрусского рода Тарквиниев, но этот город подчинялся ему не из благоговения перед кровью, а из прагматичной выгоды. И эти вассалы становились слишком своенравными. Ларс смотрел на мускулистые спины тренирующихся копейщиков и думал о том, что вчера эти люди не пришли на берега Падуса, хотя клялись прислать две когорты. Их отсутствие могло стоить Этрурии армии. Что они сделают завтра? Куда они повернут эти новые, выкованные по этрусскому образцу мечи, когда почувствуют свою силу?