Владлен Багрянцев – Воин Двенадцати Городов (страница 14)

Тишина в зале стала осязаемой. Оценивающие взгляды купцов вспыхнули неподдельным, жадным интересом. Экзотика сработала.

Только тогда царь Карфагена впервые подался вперед. Магон Старший не стал разглядывать дары. Его кремневые глаза буравили Ларса. Когда он заговорил, его голос был негромким, но заполнил каждый уголок базилики:

— Мы выслушали тебя, этруск. Твои слова имеют вес, как и твоя сталь. Новый Город взвесит твое предложение на весах своей выгоды. В свое время мы примем решение и сообщим тебе нашу волю.

Сенемут поспешно перевел слова царя. Ларс прекрасно понял неписаные правила дипломатии — аудиенция была окончена. Он снова учтиво поклонился, развернулся и, не оглядываясь, покинул зал заседаний.

Оказавшись на залитой солнцем площади, этруск глубоко вдохнул горячий воздух. Что ж, его выслушали. Его не подняли на смех и не выгнали взашей. Он забросил крючок с очень вкусной наживкой прямо в пасть левиафану. Это был еще один маленький шаг, еще один скромный успех, но это был успех, дававший надежду на великую партию.

Глава 13. Первый меч Империи

Солнце над Карфагеном садилось, окрашивая воды залива в цвет густого, неразбавленного вина. Ларс Апунас вернулся во внутренний двор гостиницы, чувствуя тяжелую, сосущую усталость. Выступление перед Советом вытянуло из него больше сил, чем дневной переход в полном вооружении. Он только успел расшнуровать поножи и приказать рабу принести холодной воды, как у ворот возникла знакомая фигура, закутанная в темный плащ.

Посланница от Гимильки.

Ларс замер, и внутри него поднялась глухая волна раздражения. Его гордость аристократа бунтовалась. Он хотел отослать девчонку прочь, сказать, что главнокомандующий армиями Этрурии — не комнатная собачка, прибегающая по первому щелчку пальцев скучающей вдовы. Но, едва открыв рот для отказа, он с горечью захлопнул его. Политика — это грязь, в которой нужно уметь пачкаться с улыбкой. Он не мог отказать старшей сестре Аришат, точно так же, как не мог в свое время отказаться от чернокожей рабыни, подложенной ему в постель Бостаром. Оскорбить Гимильку отказом сейчас, когда его судьба решалась в кулуарах Совета Ста Четырех, означало собственными руками разрушить все, чего он добился.

Он молча затянул ремни кирасы, набросил плащ и вышел за ворота, покорно забираясь в ожидавший его закрытый паланкин. Девушка-рабыня устроилась на скамье напротив. В полумраке носилок Ларс внимательно изучал ее лицо. Этруска. Кровь от крови его народа, проданная на чужбину. На кончике языка вертелись десятки вопросов: из какого она полиса, кто был ее отцом, как она попала в цепи к финикийским работорговцам? Но Ларс стиснул челюсти и промолчал. Карфаген — это город, где у стен есть уши, а у теней — кинжалы. Проявить слабость, показать привязанность или сентиментальный интерес к судьбе рабыни было слишком рискованно. Он не имел права на сочувствие. Не сейчас.

Паланкин снова доставил его на виллу Гимильки. Но в пиршественном зале, куда его провели слуги, вдова была не одна. И на этот раз ее гость разительно отличался от того напомаженного хлыща, которого Ларс встретил здесь в прошлый раз.

Мужчина, сидевший на подушках, был горозда старше Ларса — около сорока лет. Его тело представляло собой литой кусок мышц и сухожилий, не испорченный столичной роскошью. На его лице, задубленном ветрами, белел шрам, уходящий под коротко стриженную жесткую бороду, а взгляд был тяжелым, прямым и безжалостным. Ларс мгновенно напряг память: да, он видел этого человека сегодня днем в базилике. Он был одним из тех немногих членов Совета Ста Четырех, кто смотрел на этруска не с жадностью купца, а с ледяной оценкой воина.

— Рав-маханот Закарбаал, — представился гость, произнеся свой военный титул — командующий армией.

Он заговорил на жестком, отрывистом греческом. По специфическому выговору Ларс сразу понял: этот пуниец годами резал глотки эллинам на кровавых берегах Сицилии. Настоящий боевой генерал, а не паркетный интриган.

Гимилька, облаченная в закрытое темно-красное платье, плавно поднялась.

— Я оставлю вас ненадолго, — промурлыкала она, бросив на Ларса нечитаемый взгляд, и бесшумно выскользнула из зала, оставив мужчин наедине.

Как только за ней закрылась дверь, атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла дворцовая томность, уступив место тяжелому духу военного шатра.

Закарбаал не стал предлагать гостю вина. Он уперся локтями в колени и посмотрел этруску прямо в глаза.

— Болтать перед стариками из Совета о дележе шкур убитых медведей — это одно, северянин, — грубо начал карфагенянин. — А держать строй под градом стрел — совсем другое. Я слышал, ты пустил кровь кельтам на реке Падус. Это славная резня. Но с кем еще тебе доводилось скрещивать клинки?

Ларс принял этот тон как должное. Он сел напротив и ответил степенно, без хвастовства, с холодным достоинством профессионала:

— Я ломал фаланги кампанских греков, когда они пытались продвинуться на север от Кум. Я жег горные крепости лигуров — этих дикарей, что бьют из засад и растворяются в тумане. Я держал строй против тяжеловооруженной пехоты умбров и вырезал деревни осков, когда те смели грабить наши караваны. Я знаю, как убивать и тех, кто сражается по правилам, и тех, кто правил не знает.

Закарбаал внимательно слушал, иногда коротко кивая. В его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Если Совет примет решение в твою пользу, Ларс, — медленно произнес рав-маханот, — то на север, в эти проклятые болота и леса Корсики, отправятся мои люди. Моя пехота и мои слоны. Я не имею привычки доверять фланги тем, в ком не уверен.

Пуниец хищно усмехнулся:

— Я хочу знать, чего стоит мой будущий союзник. Через пять дней я жду тебя в своем военном лагере, в дне пути к югу от Карфагена. Приезжай. И поверь мне, Ларс Апунас, скучно там не будет.

Двери зала бесшумно отворились, и вернулась Гимилька. Ларс внутренне подобрался. Сейчас повторится тот же унизительный спектакль, что и два дня назад: ему укажут на дверь, отправив в гостиницу, как исполнившего свою роль слугу, а вдова останется развлекаться со своим высокопоставленным гостем. Этруск уже начал мысленно подбирать слова для холодно-вежливого прощания.

Но произошло невероятное. Гимилька подошла к Закарбаалу, что-то негромко сказала ему на пунийском, и суровый генерал, уважительно склонив голову, поднялся. Вдова лично проводила его до выхода из зала. Карфагенянин даже не обернулся на Ларса, просто вышел в ночь, тяжело ступая коваными сандалиями.

Гимилька закрыла за ним двери и медленно повернулась к этруску. В зале повисла густая, звенящая тишина. Ларс смотрел на нее, сбитый с толку, не понимая правил этой извращенной карфагенской игры.

Вдова подошла к нему вплотную. В ее темных глазах плясали отсветы пламени из жаровни. Не говоря ни слова, она подняла руки, расстегнула фибулу на плече, и тяжелая красная ткань с шелестом рухнула на мраморный пол.

— На чем мы остановились в прошлый раз, варвар? — жарко прошептала она, прижимаясь обнаженным телом к его груди.

И Ларс снова, забыв о гордости, чести и далекой жене, с головой рухнул в эту сладкую, липкую бездну.

Глава 14. Демоны пустыни

Тяжелые бронзовые ворота Карт-Хадашта остались позади, когда небо на востоке только начало наливаться бледным, мутным золотом. Ларс Апунас, Маний, рыжебородый Вибий и десяток его кампанских головорезов покинули столицу, направляясь на юг. После тесноты и дворцовой роскоши Мегары бескрайние, выжженные солнцем равнины Африки казались Ларсу враждебным, чужим миром. Земля здесь была красной, как засохшая кровь, а воздух задолго до полудня превратился в дрожащее, обжигающее легкие марево.

Их сопровождал выделенный Закарбаалом офицер — сухопарый, жилистый карфагенянин с лицом, напоминающим высушенную на солнце маску. За все утро он не произнес ни единого лишнего слова. Его речь ограничивалась короткими, лающими командами: «Здесь поворачиваем направо», «Спешиться», «Привал полчаса, напоить коней и проверить подпруги». То ли пунийцу претила роль няньки при варварском после, то ли он от природы страдал немотой души, но Ларсу было все равно. Этруск не лез ему в душу, предпочитая ехать в молчании, сберегая влагу и силы.

К середине дня жара стала невыносимой. Медные пластины доспехов накалились так, что обжигали кожу сквозь поддоспешники. Карфагенянин вывел отряд к небольшому оазису — островку финиковых пальм и колючего кустарника, жавшемуся к пересохшему руслу реки. Тень деревьев манила прохладой, но именно эта тень едва не стала их могилой.

Атака началась без боевых кличей и звуков труб. Просто воздух внезапно разорвался от сухого, хищного свиста.

Один из наемников Вибия булькнул горлом и свалился с седла — длинный дротик с кремневым наконечником пробил ему шею навылет. Из зарослей колючего кустарника и из-за стволов пальм, словно демоны, сотканные из пыли и ярости, хлынули люди. Это были ливийские повстанцы — высокие, худые воины с лицами, размалеванными белой и охристой глиной, вооруженные легкими копьями, кривыми ножами и круглыми щитами из высушенных шкур антилоп. Их было не меньше трех десятков — в два с лишним раза больше, чем италийцев.