Владлен Багрянцев – Спартак - Восставший из ада (страница 10)

«Лучше быть первым человеком в этой варварской деревне, чем вторым в Риме, — мелькнула в голове Цезаря дерзкая мысль. — И если сенат не позволит мне стать первым на берегах Тибра, я сделаю так, что Рим сам придет кланяться правителю Вифинии».

Пока фаланги перестраивались, переходя от наступления к обороне, взгляд Цезаря небрежно, но невероятно цепко заскользил по рядам царской гвардии, выстроившейся неподалеку от холма.

Это была элита. Рослые, отборные воины с посеребренными щитами и тяжелыми фракийскими мечами. У Цезаря была еще одна, тайная причина настоять на этом смотре. Он страстно надеялся снова увидеть того дикого, покрытого шрамами воина, который несколько дней назад повалил его на песок в дворцовом саду. Римлянин предполагал, что человек с такими боевыми навыками просто обязан служить в личной гвардии царя.

Но, сколько Цезарь ни вглядывался в лица гвардейцев под медными шлемами, его там не было. Ни могучих плеч, ни колючего, насмешливого взгляда темных глаз.

«Возможно, именно сегодня его очередь нести караул во дворце или патрулировать городские стены», — рационально рассудил Гай Юлий, скрывая легкий укол разочарования.

Разумеется, он не мог прямо спросить Никомеда об этом человеке. Одно неверное слово, один излишний интерес к простому воину — и вспыхнет костер такой ревности, что кровь прольется раньше, чем Цезарь успеет моргнуть. Никомед был слишком привязчив и слишком опасен в своей любви.

Цезарь поправил поводья, отводя взгляд от гвардейцев и возвращая внимание к маневрам. Что ж. Если этот загадочный варвар служит во дворце, их пути неизбежно пересекутся снова. А если нет — Цезарь сам найдет способ разыскать его, тихо и без лишних свидетелей. Охота только начиналась.

Глава 11. Разбойная морда.

Караван галатского посольства покинул Гордион, когда утренний туман еще цеплялся за соломенные крыши городских предместий. Скрип тяжелых немазаных осей, храп коней и лязг железа слились в монотонную песню долгой дороги. Спартак ехал в авангарде, по правую руку от колесницы Адобогионы. Фракиец сменил свой привычный наряд на облачение знатного толистобогия: на его плечах тускло поблескивала тяжелая кельтская кольчуга, у седла крепился длинный рубящий меч и овальный щит-туреос, расписанный охрой, а шею обвивал бронзовый торквес. Лишь темные, глубоко посаженные глаза, в которых не было ни капли галатской бесшабашности, выдавали в нем чужака.

За ними тянулась вереница из полусотни отборных гвардейцев, рабов и скрипящих повозок, доверху груженных дарами: тюками тончайшей шерсти, чеканным серебром и амфорами с редкими благовониями.

Пейзаж менялся с каждым переходом. Пыльное, выжженное солнцем плато Центральной Анатолии постепенно уступало место предгорьям. Дорога вилась среди глубоких ущелий, где ревели стремительные реки, а скалы нависали над головой, словно застывшие каменные волны. Вскоре на горизонте выросли зубчатые хребты Понтийских гор — суровый, дикий край, поросший непроходимыми лесами черной сосны, дуба и бука. Воздух здесь был влажным, напоенным запахом хвои, прелых листьев и постоянной опасности.

Дни сливались в непрерывную череду маршей. Спартак часто ехал вплотную к колеснице принцессы, а по вечерам, когда лагерь погружался в сон, они подолгу сидели вдвоем у тлеющего костра. Адобогиона, кутаясь в тяжелый шерстяной плащ, подтягивала колени к подбородку и жадно слушала. Она просила рассказывать о заснеженных пиках Фракии, о кровавых ритуалах племен, о гладиаторских школах Италии и о самом Риме — этом железном левиафане, пожирающем мир. Спартак говорил неохотно, скупо подбирая слова, но ее живой, ненасытный ум заставлял его извлекать из памяти самые мрачные и яркие картины. Принцесса смотрела на него сквозь языки пламени своими кошачьими зелеными глазами, и в этом взгляде было много больше, чем простое любопытство.

Однако с наступлением глубокой ночи Адобогиона неизменно уходила в свой просторный шатер, не оставляя ни единого намека на то, что это положение может измениться. И Спартака это вполне устраивало. Он ценил дистанцию. Ему не нужны были лишние сложности, способные нарушить его договор с Дейотаром или поставить под удар их шаткий союз.

На четырнадцатый день пути, когда воздух стал тяжелым от испарений близкого моря, посольство вышло к естественной границе Понтийского царства — широкой, мутной реке Галис. Здесь их встретил не обычный конный дозор, а монументальный фрурион — пограничная крепость, чьи циклопические базальтовые стены вросли в скалу, нависая над переправой. Из ворот, чеканя шаг, вышел отряд понтийских солдат. Это была тяжелая пехота, чья выучка разительно отличалась от галатской вольницы. Воины носили чешуйчатые бронзовые панцири, высокие кожаные сапоги и шлемы с нащечниками, скрывающими лица. Они двигались с пугающей, механической слаженностью.

Начальник заставы, холодно блеснув глазами из-под шлема, проверил царские печати Дейотара на пергаменте, осмотрел повозки и лишь затем дал знак поднять тяжелые решетки на мосту. Понтийцы не просто пропустили посольство — они выделили им в сопровождающие эскадрон каппадокийской легкой кавалерии, чтобы те проводили гостей до самой Амасии, древней столицы и непреступной твердыни царей Понта.

Спустя еще несколько дней они вошли в долину реки Ирис. Природа здесь поражала буйством красок и почти неестественной, ядовитой красотой. Склоны были усеяны цветущими олеандрами, а вдали уже угадывались исполинские скалы, в которых, по слухам, были высечены гробницы древних понтийских владык. Столица была близко.

Солнце клонилось к закату, когда на узком участке дороги, зажатом между скалой и обрывом, путь им внезапно преградила кавалькада всадников. Они вынырнули из-за поворота, подняв облако белой пыли.

Их предводитель резко натянул поводья, заставив коня вздыбиться и остановиться прямо перед колесницей Адобогионы. Спартак инстинктивно подал своего жеребца вперед, закрывая принцессу, и положил ладонь на рукоять меча.

Незнакомец выглядел как настоящий разбойник, спустившийся с гор ради легкой наживы. На нем был грубый, потертый овечий тулуп, накинутый поверх грязной шерстяной туники. Лицо, обветренное и задубленное под южным солнцем, скрывала всклокоченная, седеющая борода, а на голове красовалась засаленная войлочная шапка.

— Кто вы такие и куда держите путь? — повелительным, неожиданно глубоким голосом бросил оборванец, и в его тоне не было ни капли страха перед пятьюдесятью вооруженными галатами.

Спартак, играя роль преданного гвардейца-телохранителя, уже набрал в грудь воздуха, чтобы грубо осадить наглеца. На кончике его языка вертелись ядовитые слова: «Это ты кто такой, пес, и как смеешь преграждать дорогу принцессе Галатии?!»

Но фракиец внезапно осекся. Инстинкты воина, закаленные в десятках битв, закричали об опасности. Здесь что-то было в корне не так.

Спартак сузил глаза, молниеносно оценивая обстановку. Грязный оборванец сидел на нисейском жеребце немыслимой красоты — такие кони стоили целого состояния. Уздечка животного, хоть и измазанная грязью, была прошита золотой нитью. А всадники, безмолвно замершие за спиной своего вожака, вовсе не походили на разбойничью шайку. Это были гиганты в ослепительной серебряной броне, чьи лица были холодны и непроницаемы, как у мраморных статуй. Их руки привычно и расслабленно лежали на эфесах мечей, готовые в любую секунду устроить кровавую резню.

Пока Спартак просчитывал варианты, Адобогиона мягко, но уверенно отодвинула его коня в сторону и выступила вперед. Она стояла в колеснице прямо, с истинно царственным достоинством, и голос ее звучал спокойно и чисто:

— Мы прибыли с мирным посольством от Дейотара, тетрарха Галатии и царя толистобогиев. Мы везем дары и слова дружбы великому царю Митридату.

Незнакомец в овечьем тулупе пристально посмотрел на девушку. Его глаза — пронзительные, темные, горевшие странным, почти безумным огнем интеллекта — скользнули по ее лицу. Вдруг его обветренные губы растянулись в широкой, хищной улыбке.

— А, принцесса Адобогиона! — внезапно произнес он на чистейшем галатском диалекте, без малейшего акцента. — Теперь я узнаю тебя. Когда я видел тебя в Гордионе в прошлый раз, ты была совсем ребенком, путающимся под ногами у взрослых. Ты выросла и стала красивее, чем я мог себе представить. Ну что ж… Добро пожаловать в Амасию, дочь Галатии. Увидимся позже.

Он небрежно дернул поводья, развернул своего бесценного коня и, не оглядываясь, поскакал прочь по дороге. Его сверкающая серебром свита безмолвными призраками устремилась следом, мгновенно скрывшись за поворотом и оставив после себя лишь оседающую пыль.

Адобогиона медленно выдохнула, ее пальцы, сжимавшие поручень колесницы, побелели от напряжения.

Спартак убрал руку с рукояти меча. По спине фракийца пробежал неприятный холодок. В этот момент разрозненные слухи сложились в единую картину. Он вспомнил рассказы о безумной паранойе владыки Востока, о его привычке годами скитаться по горам в обличье пастуха, изучая яды, тайные тропы и испытывая верность своих подданных; и конечно о том, что он свободно говорит на двух или даже трех десятках языков подвластных ему или соседних народов.