Владислава Казакова – Ветер с Востока, кровь с Севера (страница 1)
Владислава Казакова
Ветер с Востока, кровь с Севера
Холодный, влажный воздух впивался в кости, словно тысячи иголок. Небо, низкое и свинцовое, словно давило на тесовые кровли богатых хором и серые стены более бедных изб. Улицы, выстланные бревнами-мостовыми, были разбиты колесами телег и копытами коней, превратившись в месиво из грязи, подмерзшей корки и гнилой листвы. Воздух гудел от гула толпы, скрипа телег, ржания лошадей, криков торговцев и звона колоколов с Софийской стороны. Запахи висели тяжелым, сложным одеялом: едкий дым из тысяч печных труб, смешивающийся с сыростью Волхова и гниющим мусором; кисловатый дух квашеной капусты и моченых яблок из подвалов, терпкий аромат дегтя, которым пропитаны канаты и конопатили лодки и повсюду острый, животный запах страха. Он витал над толпой, несмотря на браваду и любопытство.Тэмуджин, хан по крови, но заложник по сути, сидел на своем низкорослом, выносливом монгольском коне в центре небольшого, но плотного клина всадников. Его спина была прямой, как древко знамени, но внутри все сжималось от отвращения и тоски.
–Эти клетки из дерева и камня… Как они могут так жить?
Его темно-карие глаза, привыкшие к бескрайним горизонтам степи, сузились, сканируя толпу, крыши, ворота детинца вдали. Все казалось тесным, шумным, удушающим. Его коротко остриженные черные волосы не спасали от ледяной сырости, пробиравшейся под воротник добротного синего дэли с войлочной оторочкой. Практичные кожаные штаны и сапоги до колен были забрызганы грязью дорога сюда была долгой и грязной. От него самого, от его коня, от всей его свиты тянуло стойким запахом пота, пыли дальних дорог и дыма костров чуждым, диким аккордом в этой северной симфонии запахов. Он чувствовал на себе сотни глаз ненавидящих, любопытных, испуганных. Каждый взгляд был как маленький укол. Его скулы напряглись, тонкие губы плотно сжались. Он был пешкой в игре своего дяди-нойона, посланного с этим "посольством" требованием покорности и дани. Его оставили здесь, в этом вольном городе, как гарант серьезности намерений Орды. Как трофей. Как живое напоминание о мощи, стоящей у ворот. Гордость кипела в нем кислым металлом на языке. Он ненавидел эту роль.
Ярослава Мировна стояла на резном крыльце хором своего отца, князя Мирона, чей двор выходил на оживленную улицу, ведущую к пристаням. Ее высокая, статная фигура в дорогом шерстяном сарафане глубокого, как новгородская ночь, синего цвета и теплой куньей накидке была неподвижна, лишь пальцы в тонких кожаных перчатках судорожно сжимали резной столбик перил. Ее лицо, с четким овалом и кожей, белой и гладкой, как только что выпавший снег, было обрамлено густыми волосами цвета спелой ржи, аккуратно скрытыми под нарядным повоем замужней женщины знак ее высокого статуса дочери знатного рода. Но никакой покорности в ее осанке не было. Лучистые серо-голубые глаза, холодные и ясные, как зимнее озеро, безжалостно выхватывали из толпы фигуру в центре монгольского клина. Принц. Заложник. Зверь.Весть о разорении Рязани, о гибели знакомых ей торговых людей, дошедшая с гонцами неделю назад, жгла ее изнутри. Перед глазами вставали невидимые картины пожарищ, криков, крови. И вот он один из них. Не главный, но символ. Его смуглая кожа, высокие скулы, непокорная прядь черных волос на лбу все казалось ей отвратительным, чуждым, опасным. От него, даже на таком расстоянии, ей чудился тот самый запах пыли, пота и крови. Запах смерти, пришедшей с востока. Гнев, острый и жгучий, подкатил к горлу комом. Холодный румянец выступил на щеках, но она не отвела взгляда. Ее губы, обычно упрямо сжатые, сейчас были тонкой белой линией. Она хотела запомнить его лицо. Запомнить врага.Толпа гудела, как растревоженный улей. Кто-то робко крестился, кто-то выкрикивал ругательства, тут же терявшиеся в общем гуле. Монгольские кони, чуткие к настроению толпы, беспокойно переступали копытами по липкой грязи. Один из них, нервный гнедой мерин, резко дернул головой, едва не задев плечом стоявшего слишком близко новгородского купца в дорогой, но забрызганной грязью шубе.
—Эй, берегись, поганый!– рявкнул купец, отпрыгивая и чуть не падая.
Тэмуджин, сидевший рядом, инстинктивно натянул поводья своего коня, отводя его в сторону. Его движение было резким, точным. Он не понимал слов, но тон был ясен. Его взгляд, как натянутая тетива, метнулся на кричавшего. Взгляд оценивающий, холодный, без страха, полный презрения к этой суете и нелепой браваде. Он видел тучного человека, испуганного больше, чем злого. Слабый.Этот взгляд, этот жест, это немое презрение все это увидела Ярослава с высоты своего крыльца. Сердце ее бешено заколотилось о ребра.
–Как он смеет?! Как он смеет смотреть так на нас, в нашем же городе. Гнев вспыхнул в ней ярким, ослепляющим пламенем, вытесняя на мгновение даже страх. Ее пальцы впились в дерево перил так, что суставы побелели. Она сделала шаг вперед, к краю крыльца, ее фигура выпрямилась еще больше, становясь подобной ледяной стеле. Холод ее глаз стал абсолютным, пронзительным. Она не кричала. Она просто смотрела. Смотрела прямо на Тэмуджина, посылая ему весь свой гнев, всю свою ненависть, всю боль за разоренную землю. Взгляд, как обнаженный клинок.Тэмуджин почувствовал этот взгляд. Физически. Как удар тонкой, острой иглой между лопаток. Он медленно, с преувеличенным спокойствием, повернул голову. Его узкие глаза встретились с ее ледяными очами через шумную, грязную толпу. Он увидел высокую девушку в синем, стоящую на крыльце богатых хором. Белое, как снег, лицо. Пламя ненависти в глазах цвета зимнего неба. Гордыню, ощетинившуюся, как у загнанного, но не сломленного зверя. Его собственные ноздри чуть дрогнули. Это была не трусливая ненависть толпы. Это было что-то иное. Острое. Личное. Опасное. Его губы подрагивали в едва уловимой гримасе не улыбке, а скорее оскале признания врага равной силы. Он не отвел глаз. Принял вызов. Молча. Его собственная ярость, сдерживаемая железной волей, ответила холодной волной на ее ледяной огонь. В его взгляде читалось: Я вижу тебя. И ты – ничто.
Движение в колонне возобновилось. Нойон впереди что-то резко прокричал по-монгольски. Всадники тронулись, заставляя толпу расступаться перед грязными брызгами из-под копыт. Тэмуджин в последний раз бросил взгляд на крыльцо, на застывшую фигуру в синем. Запах страха, грязи и дыма снова заполнил его ноздри, смешиваясь с острым послевкусием этой немой схватки.
–Еще одна стена в этой каменной ловушке,– подумал он с горьким предчувствием, поворачивая коня вслед за отрядом.
Ярослава стояла неподвижно, пока последний монгольский всадник не скрылся за поворотом. Только тогда она разжала закоченевшие пальцы. На ладонях остались глубокие отпечатки резьбы по дереву. Холодный гнев внутри нее не утихал, но теперь к нему примешалась другая эмоция ледяное, настороженное любопытство. Она запомнила не только его лицо. Она запомнила его взгляд. Взгляд хищника, не признающего клеток. И знала их пути пересеклись не в последний раз. Воздух вокруг нее все еще пах дымом, гнилью и чужим конским потом. Запах угрозы. Запах перемен. Запах начала долгой войны, где оружием будут не только стрелы и мечи.
Хоромы князя Мирона. Поздний вечер, спустя три дня после прибытия монголов.
Внутри княжеских хором царил иной мир, но не менее враждебный для Тэмуджина, чем грязные улицы. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами, чуждыми его ноздрям воском сотен свечей, горевших в железных светильниках; сладковатой духотой старых деревянных стен и резных балок, пропитанных дымом очагов; терпким ароматом сушеных трав мяты, зверобоя, полыни, развешанных пучками у дверей для очищения и вездесущим запахом печеного хлеба и тушеной дичи, который почему-то не возбуждал аппетита, а лишь подчеркивал его отчуждение. Гул города сюда доносился приглушенно, как шум далекого моря, но ощущение ловушки было полным. Высокие сводчатые потолки, узкие окна с слюдяными вставками, тяжелые дубовые двери все это давило, как каменный саркофаг.
Тэмуджин стоял у одного из таких окон в отведенной ему горнице на втором ярусе. Комната была просторной, даже богатой по меркам оседлых:резная дубовая кровать с грудами меховых одеял, стол, лавки, сундук. Но он чувствовал себя как дикий сокол, посаженный в позолоченную клетку. Его синее дэли висело на спинке стула в помещении было душно от печи. Он остался в простой льняной рубахе навыпуск и кожаных штанах, босой. Смуглая кожа, обычно отлитая солнцем степи, казалась тусклой в тусклом свете свечей. Черные волосы, коротко остриженные, были взъерошены он часто проводил по ним рукой в бессильном раздражении. Его пронзительные темно-карие глаза изучали не вид за окном темноту и редкие огоньки, а саму решетку прочную, кованую. Преграда. Его пальцы сжимали холодный металл прутьев. Тоска по бескрайним просторам, по свисту ветра в ушах, по запаху полыни и горячего конского пота сжимала горло тугим узлом. Гордость горела внутри него жгучим углем. Заложник. Игрушка. Запах этой комнаты воск, дерево, травы казался ему удушливым. Он жаждал одного: глотка чистого, холодного, свободного ветра.