Владислав Женевский – Запах (страница 53)
Под ноги Н. попалось несколько коварно расставленных стульев, но наконец его пальцы коснулись холодного металла. Вообще-то здесь полагалось быть окнам ночного клуба, но тот мог стать жертвой недавней реконструкции. В одном из последних писем Анника сообщала, что «Кантату» увели на верфь и разбирают по болтику, а на воду она вернется с полностью обновленной начинкой. Н. к тому времени вытравил из себя потребность отвечать ей, но игнорировать не научился, а про черный список не хотел даже и думать. Пришло еще два или три, и больше с ее адреса ничего не поступало – до вчерашнего вечера. Оскар писал на таком корявом английском, что поначалу разум Н. выхватывал из текста ошметки фраз, не понимая, как связать их между собой: 22-е, причал, несчастный случай, не верю, утонула, было уже поздно, святой Катерины, вторник, ненавижу тебя, сестра хотела, прилагаю. Потом он долго глядел на распечатку с единственным словом, набранным огромным шрифтом: KOM. Файл нашли в невыключенном ноутбуке, в папке, названной его именем.
Пройдя до упора налево, Н. увидел перед собой наглухо запечатанную дверь без ручки. Дверь сидела в такой же глухой белой стене. По обшивке медленно сползали прозрачные капли влаги.
Проклиная туман и свои способности к ориентации, он двинулся вдоль стены направо. Прямо над головой ожила труба, заставив его вздрогнуть. Он сделал еще несколько шагов и хотел было повернуть за угол, но стукнулся обо что-то лбом. На пути у него стояла точная копия левой двери.
Н. осознал вдруг, что до сих пор держит в щепоти чужой ноготь, и разжал пальцы.
Никаких дверей у боковых проходов он не помнил, однако и памяти своей не доверял. Может, доступ на палубу закрыли из-за тумана? Но почему вот так, без предупреждения? И как им удалось провернуть все настолько бесшумно? Пожалуй, в этот раз стоило перебороть себя и взять билет на самолет. По крайней мере там пассажиров не запирают в багажном отсеке.
Развернувшись и растопырив руки, он потихоньку тронулся в обратный путь. Злости уже не было – и там, где она только что бурлила, свернулась клубочком привычная неясная тоска. Туманная гуща вокруг казалась ее продолжением.
Чик-чик, чик-чик, чик-чик. Нет, для птицы звук слишком механический. Н. вспомнил про старика.
– Hey, mister! – закричал он во все стороны сразу. – The way is blocked here. You should leave the deck with me.[3]
Слова, лишенные всякой звонкости, увязли в тумане и вяло пошли на дно. Он и сам-то их едва расслышал. После нескольких беспомощных окриков и пары набитых синяков Н. мысленно послал хрыча к морскому дьяволу и стал пробираться к борту. Чиканье не прекращалось, не становилось тише и доносилось словно бы отовсюду. Чем мог живой человек с таким автоматизмом заниматься столько времени? Чиркать зажигалкой? Раскладывать и складывать нож? Наверное, старик оказался умнее его и не стал задерживаться на палубе, а звук издавала отставшая пластина обшивки или еще какая-нибудь железяка.
Из творожной мглы выступил фальшборт. Вцепившись в планшир, как утопающий в протянутое весло, Н. начал перебирать руками и ногами и мало-помалу продвигаться вперед. Под ботинками что-то неожиданно захрустело, словно палубу выстилала прошлогодняя хвоя. Еще один гвоздь в гроб «Кантаты». В прежние времена здесь можно было уронить платок и поднять его чистым.
Вскоре он уперся в очередную глухую дверь, но справа приветливо светилась прозрачная утроба корабельного лифта. Значит, они отсекли и носовую палубу. Похвальная забота о пассажирах – всех, кроме одного. Или двоих.
Чувствуя себя отсыревшим насквозь, он ввалился в кабину и нажал на кнопку с горящей красной девяткой. Ничего не произошло. Он попробовал «10», «11», «8», но машина прореагировала только на «7»: с шуршанием закрылись двери, что-то еле слышно заскрипело над головой, и лифт поехал вниз. Н. тупо уставился перед собой и вскоре был вознагражден цветастой панорамой променада. Проезжая девятую палубу, он спохватился и повернул голову, но успел разглядеть лишь, что на стене прямо напротив лифтовой шахты коряво намалевана какая-то надпись – какая, непонятно. Так или иначе, на причуды судового дизайнера ее было не списать. Такие каракули Н. видел каждый вечер в сером доме на Кораблестроителей, поднимаясь на третий этаж к усталой женщине с грустными глазами.
Кабина остановилась, двери разъехались, и лифт словно бы осел, испустил дух – как будто ток, наполнявший его металлические жилы, разом схлынул. Кнопки потухли. Н. интереса ради нажал на двенадцатую и, подождав немного, ступил на променад.
Тут действительно играли Вагнера – но как-то нестройно, испуганно, усиливая скрытый в музыке диссонанс. Одуревшему от тумана и одиночества Н. показалось, что вывески магазинов стали чуть тусклей, улыбки продавцов и официантов – бледнее, детские крики – глуше, словно кто-то покрутил ручку настройки и убавил интенсивность паромной жизни на несколько делений. Он направился к информационной стойке, но понял, что идет не туда, недоуменно повертел головой и замер. Корма. Носовой лифт вывез его на кормовой конец променада. Постояв немного в оцепенении, он сорвался с места, подбежал к наружным дверям – уж эти-то были закрыты всегда – и всмотрелся в круглое окошко. Туман, один туман.
С туманом спорить было не о чем, поэтому Н. крутанулся на каблуках и пошел искать стойку, где бы она теперь ни располагалась. Похоже, его пробежка осталась незамеченной: если на него и посматривали, отрываясь от покупок, напитков и болтовни, то с обычным туповатым любопытством праздных людей.
Бюро информации обнаружилось на прежнем месте, между ирландским пабом и магазином финских сувениров. За стойкой сидела женщина лет тридцати в аккуратной малиновой форме и с отсутствующим выражением лица. Увидев Н., она широко улыбнулась и проговорила что-то неразборчивое, судя по интонации – добрый-день-чем-могу-вам-помочь. Н. по-английски изложил свою жалобу, не забыв упомянуть и про старика, который, возможно, валяется на верхней палубе с сердечным приступом. Он уже хотел перейти к лифту и кнопкам, когда заметил наконец, что улыбка служащей расползлась во что-то совсем неестественное, а между нарисованных бровей залегла угрюмая морщинка.
– You don’t speak English, don’t you?[4] – спросил он.
Хмурясь, она пробормотала еще пару фраз, которые тоже не поддавались опознанию. Вздохнув, Н. начал было переводить свою речь на сбивчивый шведский, но почти сразу понял, что усилия его напрасны. Кое-как выцарапанный из памяти десяток финских слов проблемы тоже не решил. Порядка ради он попробовал и русский, однако с таким же успехом мог бы мычать или мяукать. Ничего больше не придумав, он продемонстрировал служащей универсальный для всех культур и народов кулак и зашагал к носовому лифту. Завтра его ждет тяжелый и долгий день, времени поразмыслить об этом цирке будет предостаточно. На случай бессонницы карман пиджака оттягивала бутылка лучшего в мире снотворного.
Носовой лифт не работал. Перенажимав все кнопки, кроме одной, он покинул кабину и вернулся к информационной стойке. За ней уже никого не было. Перегнувшись, Н. посмотрел на дисплей. Синий экран смерти – даже, скорее, серый.
Он разыскал выход на лестницу и поднялся на площадку девятой палубы. От коридора ее отделяла высокая дверь с окошком. Запертая. Сквозь стекло виднелся пустой проход, залитый желтым светом, и два ряда закрытых дверей. Признаков жизни никаких. На остальных палубах, в том числе и нижних, было то же самое.
На променаде он принялся донимать пассажиров, расспрашивая их на всех известных ему языках, в том числе и жестами. Что происходит? Почему закрыты двери? Где ваша каюта? Как вы намерены попасть в нее? И так далее, но все до одного отвечали какой-то тарабарщиной, растерянно улыбались, пожимали плечами и шли по своим делам. Вагнер бился в тихой истерике, перебраниваясь с финской попсой.
Подумав немного, Н. зашел в носовой лифт и ткнул пальцем в кнопку «12» – резко, точно иголкой в воздушный шарик. Зашипели, съезжаясь, двери, кабина дрогнула и пошла вверх.
Туман уже редел. Выйдя из лифта, Н. взглянул на сплошную переборку справа, подступил к ней и осторожно высунул голову наружу. Чуть дальше виднелись иллюминаторы, выше угадывалась громада трубы, но в целом корма «Кантаты» обрывалась по борту отвесной сине-белой скалой. В направлении носа ситуация была не лучше. Уровни ниже десятого терялись в дымке. В тысяче-другой миль недобро шумела вода.
Наведавшись на всякий случай на левый борт и развеяв немногие оставшиеся сомнения, Н. присел на первый попавшийся шезлонг и достал из кармана бутылку «White Horse».
– Лошадка-лошадка, – спросил он. – А не захлебнемся ли мы в тумане? Хотя нет, какой там. Триста пятьдесят эм-эль на все про все.
Лошадка ожидаемо промолчала. Открутив и выкинув крышку, Н. надолго приложился к бутылке и даже сумел не закашляться. Алкоголь на миг обжег пищевод, но ощущение тут же схлынуло – словно ветер задул спичку. Тепло стремительно разливалось по телу, и вскоре Н. почувствовал себя островком африканского зноя, ревущей жаркой печью посреди белой мглы.
На последнюю их встречу он тоже шел нетрезвым. Садясь на паром – в тот раз удалось раздобыть билеты на вечно переполненную «Императрицу Екатерину II», отходившую от Морского вокзала на Васильевском, – Н. пребывал в уверенности, что едет делать предложение женщине, которую любит. В его мыслях развод был делом решенным; его уже пригласили на собеседование в нескольких шведских IT-компаниях; на счету у него лежала приличная сумма – необходимая подушка безопасности. Что перевернулось в его душе за сутки на море, он так и не понял, но в стокгольмском порту сошел другим человеком. Хотя человеком Н. себя не чувствовал – скорее полураздавленным слизнем. В то утро шел снег, еще сильнее придавливая его к мостовой. К «1900» он явился за час до условленного времени, но Анника уже была там – читала книгу за столиком у окна и поклевывала салат, нервно теребя локон на виске. Освещение в ресторане приглушали, но от нее шел собственный золотой свет. Через несколько минут Н. вздрогнул, смахнул с плеч снежные погоны и пошел искать супермаркет. Ни марки, ни вкуса купленного память не сохранила – для его целей прекрасно сгодилась первая же бутылка, подвернувшаяся под руку. В ресторан он вошел, пошатываясь, отказался снимать пальто и сразу направился к ее столику. Он сказал, что не может; что не так уже и молод, чтобы начинать все с нуля; что уже завяз в своем привычном мире и прижиться в новом не сумеет. Анника протянула ему руку и спокойно проговорила: «Вот, возьми. Я сильная, я вытащу тебя из болота, перетяну в собственный мир». А может, ему только померещилось – может, все это Н. вычитал в ее серых глазах. Ему стало страшно, и он сказал, что время упущено. Что на нем лежит ответственность за женщину, которая доверилась ему и зависит от него. Что он все равно не заслуживает Анники и останется у себя в болоте, где ему и место. Несколько секунд она вглядывалась в его лицо, потом отшвырнула вилку, встала и удалилась. Н. смотрел, как ее фигурка, миниатюрная для шведки, уплывает в тени, и после видел ее только в снах. Потом она еще писала ему на электронную почту – но так, словно вела дневник, словно никакого адресата и не существовало.