Владислав Тихонов – Наследство одержимого (страница 10)

— Ты про церкву, что ли? И какого тебя туда понесло… — «беломорина», наконец, раскурилась, и Фырган с наслаждением втянул в себя ядовитый дым. — Отец Филарет это место больно ненавидит. Давно уже грозился эту церкву спалить. Да только боится, мат-ть его… Странный тут раньше жил народишко. Вроде староверов. Только те поклоняются Христу, а эти, значить, какому-то своему идолу. Мне батя рассказывал в детстве, я уж забыл. Имя какое-то ненашинское. Язык сломаешь. Вроде, еще при Наполеоне здешний помещик идола этого сраного привез откуда-то и заставил своих мужиков ему поклоняться. Так оно и пошло. Церкву православную к себе приспособили…

— И что, так и поклонялись до наших дней?

— Угу, покуда все не перемёрли. Сам я тут был как-то с мужиками двумя знакомыми, зашел, глянул — ёб твою мать!.. Плюнул и — ходу оттуда, даже в усадьбу не пошли, до того тошно чо-то стало. А потом, как в Холмы приехали, так меня рвало, бльть, полоскало весь день и всю ночь, бльть! Мужики тоже — один, Васька, чуть не загнулся, а Димка после того в запой ушел…

— Отравились, что ли, чем-то?

— Отравились… Сам ты отравился! Это же место такое — оно на людей, бльть, так действует! И какого лешего я с тобой поперся?!.

Эдик внезапно замолчал. Потом поднялся, сердито выплюнул окурок и резко пролаял:

— Мотолеру пиздец. Затянул ты меня в свою историю, ёб твою мать! Ночевать мне тут с тобой теперя придется! С тебя потом, короче, пол-ящика водяры, понял?! Пошли теперя в твой дом, я тут один кантоваться не собираюсь!!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Тяжелое, фруктово-красное солнце все глубже и глубже вползало в зеленую гущу дальнего леса, напоследок вытягивая тени Сергея и Эдика-Фыргана в два темных головастых циркуля. Циркули торопливо маршировали по деревенской улице, больше похожей на широкую продолговатую поляну с избами по бокам — черными бревенчатыми привидениями с просевшими крышами и покосившимися стенами. В густой траве под ногами то и дело попадалось какое-нибудь полувросшее в землю ведро или заржавленная лопата. На прогнившем заборчике одного из домов Сергей заметил половик, вывешенный на просушку лет двадцать тому назад. Когда-то пестрый, со временем он совершенно побелел, и в складках домотканины, годами собиравшей земляную пыль, зелеными ниточками трепетали тонкие травинки…

Старинное двухэтажное здание броско возвышалось на небольшом пригорке, окруженное сзади полумертвой-полуодичавшей рощицей. Последние солнечные лучи скользили по его красно-кирпичным стенам, сообщая им тревожные мясные оттенки.

— Тэ-экс… Говоришь, дедушка твой тут жил? — не без ехидства спросил Эдик.

— Но ведь других двухэтажных домов здесь вроде бы нет… — растерянно пробормотал Сергей, пугливо озираясь по сторонам: от внезапного наследства он был вправе ожидать чего угодно, но чтобы стать обладателем 200-летней усадьбы…

Все в ней веяло духом помещищьего гнезда, как его рисуют на картинках — и ограда из кирпичных столбов с чугунными прутьями, и булыжник, вымостивший площадку перед фасадом, и каменные львы по обеим сторонам крыльца… Над заколоченной крест-накрест входной дверью, к которой вели двенадцать гранитных ступеней, нависал тяжелый балкон, поддерживаемый двумя рядами круглых гранитных колонн.

— Значит, хи-хи, дедушка…

— Да что ты хихикаешь все время?!

— Да то, что больно крутой он у тебя был… Тут-то, знаешь, что до революции было? Барин жил! А потом дом — под сельсовет. Не, музей сначала сделать хотели — тут картины вроде как шибко дорогие нашли, мне это все батя мой рассказывал. А потом комиссия приезжали чуть ли не с Москвы, все картины, всю мебель повывезли и решили тут сельсовет разместить… В войну здесь немцы стояли, так у них штаб тут был. После войны — обратно сельсовет… А потом вроде как позабросили тут всё…

Сергей слушал рассеянно. То, что извещение о наследстве оказалось липой, он уже понял, взглянув только на изувеченных большевистскими и немецкими пулями гранитных львов. И дедушки Андрея Николаевича, почившего в бозе сентября тринадцатого дня года от Рождества Христова 1992-го, тоже, судя по всему, и в помине не было. А еще проклятая церковь не шла из головы, и заболоченное кладбище так и стояло перед глазами… «Заманили! Заманили меня сюда, это ясно… Но кто?!! Кому я мог понадобиться?!!» — заходился в мысленном крике учитель истории, пока, наконец, не остановился на версии о всезнающих спецслужбах. В самом деле, а почему нет? Его решили за-вер-бо-вать… А что? Ведь наверняка хранится где-нибудь в незнакомых кабинетных недрах скромненькая табачного цвета папочка с его именем на обложке, куда аккуратно вносятся все его шаги, все этапы, прямо скажем, ничем не примечательной и даже близко не героической его биографии. Другое дело — почему именно он? А может, именно благодаря своей негероической биографии… Смелая, конечно, догадка, отчаянно смелая, даже шизофренией отдает. Но, кажется, это именно тот редчайший случай, когда шизофрения ни при чем… А непонятностей так много напущено — так это, судя по всему, затем, чтобы продемонстрировать будущему сотруднику служебное спецмогущество — чтоб знал, с кем имеет дело. Психологический такой момент…

Продолжая взращивать в голове подобную чушь и не зная, что следует в свете данной чуши предпринимать, Сергей для начала решил просто обследовать дом. И вскоре при помощи Эдиковой монтировки сухие серые доски от входной двери были отодраны.

В обширных сенях было сумрачно, тянуло сыростью, плесенью и тем особым духом, что неизменно поселяется в каждом заброшенном доме. Слева от двери возвышалась невысокая деревянная загородка, сооруженная, очевидно, еще в бытность немецкой комендатуры. Облезшие дощатые полы были засыпаны битой штукатуркой, какими-то обломками, обрывками и птичьим пометом. Среди мусора Сергей разглядел также несколько скелетиков, принадлежавших, судя по сохранившимся перьям, коричневым лесным горлицам.

Эдик сзади споткнулся в полумраке и с громким шипением грохнулся, опрокидывая прислоненные к стене фанерные щиты — очевидно, стенды. Потянув за зеленую бронзовую ручку в виде львиной головы с кольцом в носу, Сергей отворил двери и оказался в передней, где было немногим светлее, чем в сенях. Зеленоватые стекла почти трехметровой высоты окна с частым переплетом были частично выбиты, частично заменены безобразными досками. Отовсюду со стен, словно густая серая марля, свисали клочья грязной мохнатой паутины.

В центре располагалась широкая мраморная лестница, на почерневших и сбитых ступенях которой сохранились кольца с медными прутьями, некогда прижимавшими ковровую дорожку. Сергей положил руку на исцарапанные дубовые перила и начал подниматься на второй этаж. Эдик-Фырган, вертя головой и восхищенно присвистывая в адрес причудливой лепнины на высоком пожелтевшем потолке, двинулся вслед за Сергеем.

— Ишь ты, прям как в тятре!

Мраморная площадка между этажами была вся усыпана мусором и птичьими перьями. На старинной черной тумбочке, видимо, чудом уцелевшей еще с помещичьих времен, покоилась дохлая горлица. Еще одна полусгнившая птичья тушка валялась среди помета на широком подоконнике.

— Ф-фу! Дохлятина! — комически сморщился Эдик.

— Они прилетают сюда умирать… — рассеянно проговорил Сергей, сам не зная почему.

Комнаты второго этажа ни на Сергея, ни, тем паче, на Эдика особенного впечатления не произвели. Старая, случайная конторская мебель, паутина, пыль, плесенная чернота по углам да сквозняк через выбитые стекла… Впрочем, в самой большой из комнат, служившей некогда, судя по обилию стульев, залом заседаний, а еще раньше — банкетным залом, в углу под большим масляным портретом Ленина обнаружились царственные останки черного резного пианино с выгнутыми подсвечниками на передней стенке. Сергей поднял седую от пыли крышку. Гнилозубой улыбкой обнажились клавиши с отклеенными костяными пластиночками, противоестественной фальшью прохрипели бессмертного «Чижика-Пыжика» и смолкли навсегда…

Сторож картофельного склада презрительно и разочарованно хмыкал. От бывших барских хором, где ему, благодаря отцовым запретам, хотелось побывать с детства, Эдик ожидал большего. Ну, на худой конец, иконки какой-нибудь завалявшейся — они, как он слышал, дорого у антикваров стоят. Ну, да нет — так и не надо. Можно, конечно, ту черную тумбочку прихватизировать — все-таки барская, — да только как ее, развалюху, везти по лесам-по колдобинам (и мотолер сдох!)… Кстати, как здесь насчет сортира? Тоже отсутствует, конечно… И Эдик, возжегши захваченную из дому свечу, ибо уже совсем стемнело, вышел на улицу.

Эх, выпить бы! А то на душе как-то дерябно, тревога-муть-дрянь… Выпить бы — а ни хуя!.. И мотолер сдох, ой-ё-о… И ветер к ночи поднялся… Смех-смехом, а ведь и впрямь батюшка Филарет, мат-ть его, вспоминается. Со всеми россказнями… Ишь, как завывает в трубе… Но мы упырей не боимся! Чего нам их бояться — сами шестой год чуть не на погосте живем!.. Отче наш, иже еси на небеси… Надо будет, как вернемся, у Сереги еще один пузырек выколотить — за беспокойство лишнее да за мотолер, за моральный, стал-быть, ущерб… А ежели опять, как в тот раз, тошнить будет — так и два пузырька, и три… Да святится имя Твоё, да пребудет царствие Твоё…