Владислав Стрелков – Судьбы местного значения (страница 17)
Хорошо бы с этими тоже разделаться. В танке наверняка имеется запас продуктов, те же консервы, или галеты, хлеба свежего бы… А еще оружие. Нет, боеприпасов более чем достаточно, и маузер менять — смысла нет. Пистолет с боезапасом бы раздобыть. Однако продукты предпочтительнее.
Семен собрал свои вещи в одно место. Взял карабин, и пару гранат. Оба трофейных клинка заняли свои места в голенищах. Выдвинулся к самому краю.
Танкист продолжал что-то править молотком, а командир, видать, успел слазить внутрь. Теперь он что-то жует, рядом ранец лежит, гарнитура вверх сдвинута. Иногда посматривает на лес. Значит, скоро всполошатся. Надо решать — или плюнуть и уходить в лес, или попытаться снять обоих из карабина — по-иному никак. Встал танк хотя бы на десяток метров ближе к лесу…
Командир привстал, глядя на лес.
- Kowalski! Todt! Klebke! — крикнул он.
Немец прекратил возиться с инструментом и тоже смотрит на лес. Все, медлить нельзя. Первым командира, у него кобура виднеется, а у механика оружия нет, лишь молоток в руках. Маузер рявкнул одиночным и сразу прицел на второго — выстрел. Семен выругался — не успел! Командиру он в грудь попал, тот раскорячился между люков, но второй танкист успел нырнуть за корпус. Прыткий, сволочь — думал Семен, делая рывок к танку. Бежал быстро, рывками влево-вправо, но выстрелов не последовало. Рухнул у корпуса и перекатился к гусеницам вплотную. Осмотрелся — немца нигде не видно. Сбежать к противоположному лесу он бы не успел.
Куда делся немец, Семен понял, когда на гусеничную полку забрался — танкист через боковой люк башни в танк залез и теперь истерично орал что-то. При этом тело командира елозило, будто живое. Нет, он мертв, просто одна нога в люке, вторая снаружи, и теперь механик пытался вытолкнуть ногу мертвеца, чтобы задраиться.
- Не шали! — крикнул Бесхребетный, осторожно заглядывая внутрь.
В ответ прострекотала очередь. Все пули ушли в небо. Вот ведь ситуация — просто так с тела кобуру не снимешь. Стянуть тело и разжиться пистолетом? Тогда танкист точно задраится.
Послышался гул техники. Оглянувшись, Семен выругался — судя по приближающемуся облаку пыли, идет колонна и крупная. Немец тоже понял — спасение рядом и принялся громче орать и стрелять через проем люка. Бесхребетный досадливо сплюнул, выхватил «колотушку», снял колпачок и дернул шнур. Гранату кинул в башню и, прихватив ранец, прыгнул вниз.
Панический крик обреченного, взрыв, и сильный толчок в спину. А в ранце ничего кроме початой пачки галет и упаковки с шоколадом не нашлось…
Семен понял, что проснулся. Небо уже посветлело. Было свежо и тихо. Даже канонады не слышно. Полежал. Даже удалось вновь задремать, как протяжный петушиный крик разбудил окончательно…
Дверь отворилась и, пригибаясь под низкой притолокой, в сруб зашел старшина. Комаров держал в руках котелок и четвертину ржаного хлеба.
- Доброе утро, хороняка! — поздоровался он.
- И тебе здорово, — кивнул Семен, поднимаясь.
– Вот, завтрак тебе принес, — и старшина протянул котелок с ломтем хлеба.
Внутри оказалась та же «шрапнель», холодная, хоть не пригоревшая, но хлеб был свежим и пах просто чудесно. Семен с жадностью накинулся на еду. Пока он ел, старшина свернул козью ножку и закурил.
Когда котелок опустел, старшина отцепил от ремня флягу и протянул её Семену. Тот глотнул, удивился содержимому и приложился еще.
- Спасибо, — кивнул Семен, протягивая флягу старшине. — С чего такая щедрость?
- За то, что промолчал, — хмыкнул старшина. — И за урок, что ты с сержантом нам преподал. Слышал, что ночью творилось?
Следом Комаров поведал, что ночью дозоры заметили шевеление в кустах. И выдвинутое к самому болоту охранение смогло перехватить немецкую группу. В завязавшейся рукопашной бойцы часть немцев перебили, и смогли отойти, прихватив одного раненого немца. А потом с немецких позиций ударил пулемет…
- Жаль языка не донесли, — посетовал Комаров, — сдох, зараза, а то бы прояснил по тебе, раз командиры не верят.
- А ты, стало быть, веришь?
- Верю! — стукнул старшина кулаком об колено. — Я ведь в армии шестой год. По виду и ухватками, видать — что свои. И трофея вы справного принесли, и вид имеете — что верится…
- Воевал?
- Финская, — ответил Комаров. — А ты? Тоже видать воевать приходилось.
- Нет, в финскую не довелось, но повоевал. Где — не спрашивай. Подписку давал.
- Даже так? Хм…
Минуту оба молчали.
- А наш политрук батальонный, чего на тебя так взъярился?
- Дела давние, — отмахнулся Семен. — Давно его знаю, пакостить уж горазд. И все умными словами складно объясняет, да толку от того… а-а-а, — махнул рукой в сердцах, — не спрашивай лучше. Ведь тоже на карандаш возьмет. Ты лучше поясни — что там произошло, что политрук ко мне бешеным зверем примчался?
- Сам не знаю. Он как на тебя с утра глянул, так к ротному сунулся. Что там было — не знаю, но спорили громко. Затем политрук вышел. Довольный. И в штаб убыл. А вечером прибежал уже злой. Кликнул ротного и к тебе.
Семен в раздумьях почесал затылок — ситуация не прояснилась. У Мануилова поддержка имелась в виде родственника в политотделе армии. Вот и думай голова, к чему готовится. Ясно, что выбор не велик, и варианты не радуют — все хреновей другого.
Бой в городе стих. Иногда слышались короткие очереди и одиночные выстрелы. В паузах становилось так тихо, что Николай и Маша переглядывались. Когда стреляли, Дюжий прислушивался и мрачнел. Девушка тревожно смотрела на сержанта.
- Из маузеров бьют, — пояснил он, вздохнув. — Отошли наши, видать…
Вновь несколько выстрелов и взрыв, на гранатный похожий. Сержант насторожился — звук пришел вроде как со стороны госпиталя. Но потом стало понятно — где-то на окраине стреляли.
- Ты окрестности хорошо знаешь? — спросил Дюжий.
- Город знаю, а так нет. Тут тетя живет, гостила у нее. А я из Коврова.
- Жаль, провела бы нас тайными тропами… — сержант поморщился, ногу постоянно дергало.
- Болит?
- Терпимо…
Ответил вроде не зло, но с досадой. Не то что ранен, а то что приходится сидеть, когда товарищи воюют. И вовсе не больно…
Госпиталя из оврага не видно, для этого надо по откосу сквозь заросли ежевики продраться, обойти ивняк, миновать грунтовку, ограду, пройти по выкошенной лужайке…
К корпусам отправился капитан и шестеро бойцов, а раненого сержанта оставили девушку охранять.
В овраге, заросшем ивняком, лопухами и ежевикой, царит прохлада. Земля влажная, копни чуть и родничок забьет. Ключик имеется, но ниже по оврагу. И уходить придется именно так, и ничего, что балка направлена на северо-запад, откуда немцы удар нанесли. Зато под прикрытием заросшего ручья можно проскользнуть незаметно. Под самым носом у немцев.
- Важная птица твой феникс, — тихо сказал Дюжий, вспомнив, как товарищ капитан подпрыгнул после тех слов.
- Он наш, он советский человек!
- Да знаю я. Только бы вытащить этого «феникса» тихо, без боя…
Дюжий вздохнул, и вновь потер ногу. Не бегун…
Единичные кусты акации и выкошенная трава вокруг госпиталя. Хуже не представишь. Подобраться незаметно к корпусу сложно. Немцы во дворе галдят, а в здании тихо. Есть ли там кто, непонятно. Группа скучилась у крайнего куста. Наблюдали.
Корпуса госпиталя бревенчатые, но стоят на полуметровом каменном цоколе. До окон два с небольшим. Высоковато, зараз не допрыгнешь. Жаль, что Кузнецова плохо коммуникации здания знает. Опросили тщательно, хоть что-то выяснили. Вот то окно вроде как операционная, а напротив должна быть кладовка. И у нее в полу люк в цоколь должен быть, но Кузнецова не уверена.
Забрать парня проще с фасадной стороны, но там немцев полно. Вон, корма танка виднеется, и немцы с двигателем возятся. И еще грузовик какой-то. Незаметно не проникнуть, так что не вариант.
- Тащ капитан, — прошептал Красин, — вон продух, может услышит дед и посоветует чего?
Действительно, в каменном цоколе имелись продухи. Если дед там, то подскажет — где этот чертов люк. Единственно что непонятно — если перед госпиталем немцев много, то почему вокруг корпусов никого. Или пока не успели свой орднунг сюда завести? Рискнем…
- Карасев, Тамарин, давайте, мухой.
Два бойца метнулись к углу. Прижались спиной к цоколю. Затем один сцепил руки в замок и подтолкнул товарища к окну. Тот на мгновение застыл под окном, быстро заглянул, и так же быстро скользнул внутрь. Выглянул, подал знак — все тихо. Еще два бойца метнулись к корпусу. Следом перебежал Лукин. Двое остались прикрывать.
Продух пядь на пядь размером был закрыт затычкой. Вынув ее, Лукин заглянул внутрь. Темно.
- Иван Андреевич? — тихо позвал капитан.
Тишина. Капитан еще раз позвал старика.
- Х-хто тут… — выдохнули из продуха.
- Свои, Иван Андреевич. Привет от Машутки-малютки…
Через минуту люк освободили от крупного мусора, перемещая его в стороны и стараясь не задевать стеклянные осколки. Внутри тоже пришлось повозиться с наваленным хламом. Перетащить через люк носилки с раненым не вышло, а привязывать его времени не было. Пришлось паре бойцов спуститься и вытаскивать раненого на руках. Следом передали носилки. Но укладывать сразу не стали, еще как-то через окно спустить надо. Носилки передали вниз и собрались передать раненого. Тем временем с цоколя пытался вылезти старик. Ему помогал боец, подталкивая снизу, сверху тянул другой. Грузное тело и негнущаяся нога очень мешала. Стоял громкий шорох и пыхтение. Один из бойцов, и сам Лукин, что вели наблюдение за немцами, шикали, но тише не выходило — слишком много мусора и стеклянного крошева.