Владислав Стрелков – «Огненное зелье». Град Китеж против Батыя (страница 60)
Скрипя зубами от бессилия, мы смотрели на агонию деревянного града. Слышался треск пожара, хотя холм, на котором мы стояли, находился довольно далеко от Рязани.
Бояре словно одеревенели. Кто-то потрясенно произнес:
– Вот так они и Китеж сожгли. Адово племя! Прости меня, Господи.
– Гляньте, бояре, поганые, как реки, текут. Тьма, много тьмы их там.
Вдали, почти рядом с горящим городом, перемещались массы монгольского войска. В этом сумбуре, казалось, никакого порядка нет, и иногда, действительно, поток конников превращался в серую реку. Но порядок там все же был. Наверняка от монгольского стана во все стороны уходят поисковые отряды легкой конницы на манер тех, от которых нам приходилось укрываться в оврагах и в зарослях кустов.
Хотелось выругаться, причем матом. В груди стоял горький ком, и не терпелось выместить всю злость. Все, теперь пришло время расплаты. Мы вернем сторицей все тем, кто пришел на нашу землю с огнем и мечом.
– Княже, дозорные!
От леса, который острым клином упирался в холм, скакали дозорные, и я уже видел причину. С другой стороны лесного клина проходило русло маленькой речки, которая огибала холм и уходила в густоту лесного массива. По самому руслу плотным строем шла легкая монгольская конница, сверху похожая на длинного серого червя.
Ну что ж, начнем. Раз первая задача рейда не удалась, то решим вторую. Я обернулся к боярам:
– Земля русская требует отмщенья. Так, бояре?
Все ощерились и, одновременно посмотрев в сторону горящего города, взревели:
– За Китеж! За Рязань! Со щитами!
Последний клич особенно понравился ратникам после того, как я рассказал про Керженскую сечу, а Кубин про битву при Фермопилах и то, что у спартанцев был особый клич: «Со щитами или на щитах!» Теперь это был клич всей дружины.
– Демьян.
Горин выехал вперед и встал рядом.
– Приготовься. Будем поганых дразнить. Макар Степанович, делаем кусачий отход.
Лисин кивнул и вместе со всеми боярами направился по склону вниз.
Мы стояли у самого начала склона у всех на виду. Монголы шли степенно, не обращая внимания на двух всадников на вершине холма. Голова колонны уже скрылась за поворотом русла, когда, наконец, от строя отделился один монгол и, остановившись, посмотрел на нас.
Мы синхронно достали луки и открыли тулы, по пятьдесят стрел в каждом. Для меня и Демьяна это на полминуты стрельбы. Но сейчас много выстрелов не сделать.
– Бей!
Успели выпустить десяток стрел. Всего десять врагов убито, но еще не вечер. Чем больше отрядят на поимку наглых урусов, тем больше мы намолотим поганых. Но как быстро начали отвечать! Только мы скрылись с виду, как из-за холма вылетела туча стрел. Пора уходить. А хорошо мы их раздраконили – думаю, кипящие от злости монгольские начальники пошлют не менее сотни в погоню.
Холм был невысокий, но со стороны реки склон гораздо круче, он-то и даст нам большую фору. Мы нагнали бояр. Демьян и я скакали последними. Оглянувшись, увидел, что монголы уже спустились с холма, их как раз около сотни, и двести пятьдесят – триста метров между нами. Вот и будем держать их на этом расстоянии.
Двадцать всадников уходили от погони по полю, постепенно прижимаясь к лесу. Промелькнула стрела, в щит за спиной стукнуло. Пробуют попасть? Они могут. Пора и нам пострелять.
– Демьян, бей!
Мы разворачиваемся и стреляем. Двое закувыркались. Вот так, не одни вы умеете стрелять!
Еще по выстрелу – и вновь двое слетают в снег. Степняки взвыли, и стрелы посыпались градом. Всхрапнув, покатилась кувырком лошадь под Николаем Варнавиным. Боярин вскочил и кинулся в лес. Уйти успеет, надеюсь…
В конце поля сворачиваем в пролесок и на повороте стреляем – еще минус два. Теперь ходу, так как степняки сократили расстояние на пятьдесят метров. Кони взрывают снег, уходя в кусты, и несколько стрел пролетают мимо, но в щит все равно противно стучит. Блин, только в коня бы не попали. Несемся через кусты и мелкую березовою поросль. Из-под копыт в разные стороны разлетаются зайцы. Даже становится смешно – у них тут что, сейшн косых и длинноухих? А степняки не стреляют – значит, уже в перелеске. Здесь не постреляешь.
С пролеска вырываемся опять на поле, совсем узкое, но длинное и прямое. Мы несемся по полю к плотной стене елового леса, у которой и останавливаемся, выстроившись в ряд лицом к врагу. Степняки, выскочив из пролеска, увидели нас и взревели:
– Уло! Кху-кху-кху!
Они не стреляли, считая, что нам никуда не деться, и, улюлюкая, летели, предвкушая скорую расправу.
Усмехнулся, глядя на спешку степняков. Мы стоим, а они скачут еще быстрей. Спешат напиться крови? Ну-ну, сейчас своей захлебнетесь.
Я вложил в свой свист всю силу, от которой, показалось, вокруг покачнулись елки, стряхнув снег со своих лап. Кони вздрогнули, а мой жеребец вдруг взвился на дыбы. Пришлось вцепиться в гриву, чтоб не вылететь из седла. А елки действительно качнулись, выплескивая из своих объятий русскую кованую рать, тут же устремившуюся вперед.
Успокоив жеребца, досадно посмотрел на атакующие сотни.
– Китеж! – летел впереди боевой клич.
Треск и крики, жалобное ржание…
Степняки, уцелевшие от удара первого ряда бояр, тут же гибнут, налетая на острые рогатины второго ряда. Тех, кто выжил при столкновении, в мгновение располосовали саблями. Единицы скачут прочь, пытаясь уйти, но вылетают из седел, пронзенные сразу несколькими стрелами. А я хотел взять одного степняка живым. Ага, взял языка, выбирай любого – вон лежат. Еду к стоящим Лисину и Садову. Оба удовлетворенно смотрят на убитых монгол.
– Тимофей Дмитриевич, мы же…
Оба поворачиваются:
– Что?
И смотрят на меня, а в их глазах полыхает пожар Рязани и Китежа. Вздыхаю, ну что тут скажешь? Сказать нечего, особенно Садову. Языка в бою добыть будет проблема, а по одному степняки не передвигаются, предпочитают большие компании.
– Все хоть целы?
Лисин озирается:
– Да вроде все. – И тут же добавляет: – Ну и свистнул ты, княже, что своего жеребца напугал.
– Угу, – буркаю в ответ, – откуда я знал, что он такой пугливый?
– Княже, а это что? – Садов показывает мне за спину.
Оборачиваюсь и тяну поводья, жеребец послушно крутится на месте. Ратники, что стоят рядом, тоже улыбаются. Пристально смотрю на уже хохочущего Лисина.
– Чего смешного, Макар Степанович?
Лисин, утирая выступившие слезы, опять показал мне за спину:
– Щит, Володимир Иванович. Ты на дикого образа стал похож.
Снимаю щит со спины. М-да, густо натыкано. Свой щит я оставил, так как он давал блики, поэтому взял обычный.
– Не дикий образ, – поправил я сотника, – а дикобраз.
Про дальнего родственника простого ежа я рассказал после того, как Демьяна «дикобразом» обозвал. Тот после тренировки весь вспотел и, сняв шлем и подшлемник, предстал со всклоченными волосами. Выглядел он тогда действительно как дикобраз.
А Горин уже рядом и показывает свой щит, тоже густо утыканный:
– Я как его на руку перебросил, испугался было.
– Поздно пугаться, – говорю я, пытаясь вытащить стрелу. – А я вот не перебросил, договаривались-то стрелами всех перебить. – И выразительно смотрю на сотников, а им хоть бы хны – довольны боем, и все тут. М-да, вот и планируй операции, все равно по-своему сделают. Вздыхаю и продолжаю пытаться вытащить стрелу. Она ломается. Плюнуть бы на этот щит да взять другой, но как же клич «Со щитами»? В бой-то с этим шел.
– Понатыкали, ироды! – ругаюсь сквозь зубы. – Вот как стрелять-то на скаку надо! Только нам с Гориным и досталось.
Демьян со стрелами поступил кардинально – он их просто обрубил.
– А чего удивляться, мы последние скакали, а еще Варнавин рядом был.
– Варнавин! Жив ли?
Бояре крутят головами, а Лисин хмыкает:
– Жив Николай. Вона, тож как дикий образ едет.
Все смотрят в сторону перелеска, откуда на лошади, да еще с двумя привязанными заводными и чем-то нагруженными, едет Николай Варнавин. Облегченно вздыхаю – ну, слава Богу, жив. Варнавин здесь все тропы знает, и задание у меня для него имеется: ему вместе с братом предстоит поисковый рейд. Необходимо найти отряд Евпатина, то есть Евпатия Коловрата. Николай подъезжает, и все видят его щит за спиной, тоже утыканный стрелами. Он оглядывает поле, удовлетворенно хмыкает, перекидывает щит и, показывая нам, говорит:
– Вот, смотрите, бояре, поганые поди весь свой запас стрел в меня всадили.
Подлетает Михаил Варнавин и сгребает брата в охапку:
– Жив!