Владислав Савин – Сумерки богов (страница 42)
— Ну, а если… Был когда-то такой орден — тамплиеры?
— Ты сошел с ума, Генрих! Допустим — я сказал, допустим! — тебе это удастся. Даже если завтра умрут все те, кто собирается в Капелле. В твоей власти истребить всех, кто причастен? Выкорчевать всю сеть, пустившую метастазы повсюду? Это будет куда труднее, чем с евреями! А месть будет страшной.
— И что ты предлагаешь? Молиться и ждать, как баран на бойне? Я ведь тоже понимаю, чем это может кончиться, когда я доложу фюреру? Тебе сказать, какой приказ он отдаст, или сам догадаешься?
— Генрих, ты идиот?
— Нет, Руди, я очень жить хочу. Ведь если заговор есть, а мы о нем не знаем, не в игре — значит, нас уже списали? Или ты думаешь, что когда фюрер умрет, и сюда войдут русские или англичане, без разницы, я не буду болтаться в петле — и ты тоже, Руди, за все твои дела! А может быть, это случится гораздо раньше — если информация о заговоре дойдет до фюрера помимо меня, как тогда, с "1 февраля"? Мы оба сейчас, как на горящем мосту, и под ногами вот-вот разверзнется бездна — нет другого выхода, кроме как вперед! Может быть, там конец, обрыв — но здесь смерть верная.
— Генрих, ты не хочешь отправить меня снова в подвал?
— За что?
— Просто так. Потому что для меня там будет куда безопаснее. Быть жертвой, арестованной еще до того, как главное событие произошло. Тогда, может быть, ко мне не будет претензий. А ты лучше беги сейчас. Потому что после — ты можешь спрятаться от русских, англичан, американцев. Если повезет, спрячешься даже от евреев. От этих же ты не укроешься никак, тебя везде найдут и предъявят счет. И тогда — я очень не хотел бы быть в твоей шкуре!
— Иди, Руди! Пока — не в подвал. Твоя голова мне еще пригодится. И не вздумай сбежать — я, хоть и не папа, но тебя-то везде найду!
Десять лет вдали от Родины. С тридцать четвертого в Италии, "австрийский коммерсант Конрад Кертнер", владелец патентного бюро "Эврика". В декабре тридцать шестого арест, с июня сорок первого полна автономка, когда никаких вестей из дома нет. Но там меня, выходит, не забыли!
Фашистов бьют — ясно, что войну они проиграли. Еще осенью сорок третьего Италия начала осторожные переговоры с англичанами. Но союзники, к их чести, оказались едины с СССР — в мемонрандуме Трех Держав одним из предварительных требований было, освобождение политзаключенных, с высылкой и последующим интернированием в нейтральной стране — по списку, в котором было и мое имя. Об этом я узнал много позже — тогда же меня, без всяких объяснений, вытащили из камеры в тюрьме Санто-Стефано, привели в порядок, переодели, и под конвоем погрузили на пароход, идущий на материк. Затем мне было объявлено, что меня высылают в Швейцарию, и в поезд, не арестантский вагон, а самый обычный, в сопровождении двух жандармов и какого-то штатского — он представился сотрудником консульства Швеции, представляющей в Италии интересы СССР во время войны, спрашивал, нет ли у меня претензий, восхищался победами советского оружия, и даже пытался говорить по-русски. Я ответил по-немецки, что не понимаю. Я австриец Конрад Кертнер. Моя связь с Советским Союзом так и не была доказана на суде.
Поезд шел на север, к швейцарской границе. Что ж, если это не провокация — то я имею шансы вернуться домой не позднее чем через год, когда кончится война. Донимал кашель, итальянские тюрьмы не отапливаются, а зима здесь очень промозглая — но если я выдержал семь лет, то как-нибудь перенесу еще год. Наручники на меня надевали, лишь когда кто-то из жандармов спал, или отлучался, в остальное время все скучали, глядя в окна и по сторонам. Публика в поезде была самой обычной, лишь удивляло обилие сумок и мешков — в Италии было уже плохо с продовольствием, и очень часто городские жители ехали к родственникам в деревню, и везли что-то на обмен — а селяне спешили в город, что-то продать, совсем как у нас в Гражданскую! Как давно это было — я, комиссар бронепоезда, девятнадцатый год! После я "заболел" авиацией, стал красвоенлетом, затем Академия, и предложение служить в Разведупре.
За окнами предгорья Альп, уже скоро. И вдруг взрыв где-то впереди! Частые гудки паровоза, вагон дернуло, кто стоял, попадали с ног, полетели с полок мешки — поезд остановился. Выстрелы, причем и спереди, и сзади, с обеих сторон поезда. И в вагон врываются, четверо с одного конца, трое с другого, все с автоматами, в странной пятнистой одежде. Очередь в потолок, на головы сыплются щепки, истошный женский визг. И слова, по-русски!
— Сидеть всем…! Не двигаться!
Второй "пятнистый" прокричал это же по-итальянски. Затем по двое вошедших остались у концов вагона, а остальные пошли вдоль сидений, вглядываясь в лица пассажиров. Мундиры моих конвойных сразу привлекли внимание, и очень скоро все трое "проверяющих" стояли рядом. И на пилотках двоих, и на берете третьего, были наши, красные звездочки! Неужели наши уже вошли в Италию, прорвав фронт?
Жандармы и не пытались сопротивляться. Сопровождаем политического, исполняем приказ! А ну, на выход, все! Швед пытался объяснить, что он — дипработник нейтральной державы, но его очень невежливо ткнули в спину стволом автомата. И с жандармами тоже обращались без всякого почтения — а меня, когда я оступился, осторожно придержали под локоть, не дав упасть.
Старший спросил меня, по-русски — вы, "Этьен"? И показал мою фотокарточку, я узнал ее, из моего личного дела в Москве. Тогда лишь я поверил окончательно, что это наши. А старший козырнул мне и сказал — мы, осназ РККА, за вами. Скоро будете дома. Затем спросил — тот, в штатском, действительно швед, или сотрудник ОВРА[17]? Я ответил, что представился шведом, а как на деле, не знаю.
— Так что, в расход его? — спросил второй осназовец.
— А если и в самом деле швед? — ответил старший — пусть живет. А вот полицаев…
И сделал жест, рукой по горлу.
Из поезда вытащили еще нескольких, в мундирах. Один оказался немцем, "интендантурратом", снабженцем какой-то части люфтваффе — его, подумав, захватили с собой. Шведа пихнули обратно в вагон, иди пока! А шестерых итальянцев погнали куда-то за кусты, вскоре оттуда раздались автоматные очереди.
Так попал в отряд товарища Кравченко, который тогда еще не был Третьей Гарибальдийской бригадой. Причем сразу после беседы с командиром, меня повели в санчасть — оказывается, дома побеспокоились и о моем здоровье, персонально для меня прислали новейшие лекарства,
Тут Федор Иосифович Кравченко улыбнулся, и вручил мне письмо. Это случилось где-то через неделю, как я оказался у партизан — "плохая примета, заранее, вот как только вы у нас оказались, мы в Москву радировали, и товарищи сразу, к вашей семье". У них все в порядке, любим и ждем! А касаемо вас пока указаний не было, чтобы немедленно вас туда — и чувствую, ждет вас еще здесь работа, вот Центр и не спешит. Так может быть, поможете, раз уж подлечились?
Отряд стремительно разрастался в бригаду. Особенно густо люди пошли, после прихода немцев — гитлеровцы не стеснялись вести себя в Италии, как в завоеванной стране, грабили, насиловали, жгли, за малейшую "нелояльность" — если в городах, особенно крупных промышленных центра, они еще как-то соблюдали приличие, то в деревне часто было, как мне рассказывали товарищи-партизаны, у нас в сорок первом, "эй, матка, курка, яйки!". Это был неорганизованный грабеж — официально же, немецкие интенданты приезжали заготавливать продукты для войск, в сопровождении взвода солдат, и отбирая у крестьян мясо, молоко, сыр, хлеб, взамен вручали "евро", ничего не стоящие бумажки, должные, как на них написано, "быть обменены на рейхсмарки после победы Рейха в войне". Именно эти "продотряды" чаще всего становились нашей добычей — и лучшей агитацией для итальянцев, вступать в ряды гарибальдийских партизан. В ответ, немцы не придумали ничего лучше, как брать заложников, в число которых попадали, как правило, наиболее уважаемые на месте люди — и расстреливали их десятками, по каждому поводу. Результатом же было то, что уже к середине февраля в одной лишь нашей, Третьей Гарибальдийской, было свыше тысячи бойцов — надо было знать итальянцев и силу их родственных связей, семьи тут большие, и родственники расстрелянных сразу становились убежденными врагами Рейха, нам приходилось даже сдерживать желание людей идти в бой, до завершения курса подготовки. Немцы вели себя как бандиты — хотя формально, это была территория союзника, в любую деревню мог ворваться карательный отряд и учинить расправу, причем представителей местной власти не слушали, избивали, и даже могли расстрелять. И это было еще до отречения Муссолини, до переворота в Риме и захвата Ватикана! Гитлеровцы хотели устрашить итальянский народ — в ответ получали лишь ненависть и желание мстить.
Я был у Кравченко кем-то вроде зама по разведке, приходилось заниматься и штабной работой. Боевая подготовка и политвоспитание личного состава были чрезвычайно интенсивными. Как сказал Федор Иосифович, надо думать не об одной Победе, но и о том, что придет после нее. Нам совсем не нужно, чтобы Гарибальдийские бригады завтра легли все, штурмуя Рим — нам надо, чтобы эти ребята стали бы итальянской Красной Гвардией, закаленной победами, фанатично преданной делу коммунизма, и готовой рвать в клочья любого классового врага! Такая сейчас линия, одобренная Москвой — Коминтерн объявлен наследием троцкизма, а мировая революция должна прийти не на штыках Красной Армии, а по добровольному выбору народа своей страны, но долг наш помочь, чтобы этот выбор был правильный. Короче — где ступила нога советского солдата, там капитализму должен быть хрен! А если народ не захочет — значит мы его убедить не смогли, показать его же, а не наш, интерес — мы же не фашисты, одной силой свою идею пропихивать, словом не меньше можно сделать, особенно если оно нашим оружием поддержано.