Владислав Савин – Союз нерушимый: Союз нерушимый. Страна мечты. Восточный фронт (страница 64)

Короче, накрылся мой дембель! А я-то думал, завтра рапорт подам, и на свою родную Тамбовщину. Одно радует – что звания не повысили. Поскольку в генералы выйти не дай бог, тогда и вовсе не отпустят, а так ну максимум полковника успею получить… а лучше и без того, больше погоны – больше ответственность! Ну нет у меня в ранце фельдмаршальского жезла, хочется снова учителем в школу, дом построить, жениться и мирно жить. А тут всякая сволота фашистско-самурайско-империалистическая мешает!

Соседей наших, танкистов, без техники выводили – только личный состав, и тоже сказали, в Челябинске новую получат по штату. Но мы ж не простой полк, а «святой», вот в бога не верим, но ведь было, что за год войны лишь один экипаж полностью в машине сгорел, под «маус» попав, уже в Берлине. С тех пор как получили мы самоходки, Церковью освященные – ну и конечно, любой танкист вам скажет, что каждая машина свою особенность имеет, в бою это может решающим оказаться, так что лучше свои СУ на другие не менять! Чего мне это стоило, умолчу, – но погрузили мы на платформы пятнадцать машин – все, что на ходу были. И еще везли одного «горыныча», берлинский трофей. Порождение сумрачного германского гения – представьте танк из «Индианы Джонса»: гусеницы охватывают высокий борт и спереди, и из бортов огнеметы, сразу на три стороны плюют – в танковом бою это противник никакой, самоходный крематорий для экипажа, громоздкий и неповоротливый, броня слабая, в башне пушка всего семьдесят шесть, но против пехоты это огненный ужас, и в окопе достанет, не говоря уже о чистом поле. Взят нами, даже экипажем укомплектован из временно «безлошадных», но до сопок Маньчжурии не доедет – предписано в Кубинку сдать, сперва для изучения, затем, наверное, музейным экспонатом. А жаль – наши СУ-122 на дистанции каждая пары Т-54 стоит, а в ближнем бою без башни и пулемета полный песец, оттого и цепляем на люки нештатные МГ и сажаем пехоту на броню. Интересно, какие танки у японцев?

«Майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои…» Музыка из репродуктора на киевском вокзале. Станция Киев-Товарный рядом совсем, разгружаться нам приказано, срочно. Что за черт? Офицер-порученец прибежал из штаба. Приехали – в Киеве мятеж!

Бандеровцы? А здесь-то они что делают, как оказались? Сгрузиться, занять оборону, доложить о выполнении! Следующий приказ – оставить часть сил для удержания Киев-Товарного и вокзала, выдвигаться к штабу округа. Настроение было, если честно, хреновым – ну не предназначены самоходки, чтобы в городе легкую пехоту и диверсантов гонять! Мы в Берлине от фаустов большие потери понесли, чем в драке с эсэсовскими «тиграми» на Зееловских высотах! Но приказы не обсуждаются – следуем!

Да, дело тут еще хуже. Еще и некоторые части гарнизона подозреваются в ненадежности, так что наш калибр сто двадцать два тут будет очень к месту! Не дай бог по своим стрелять придется – но обошлось. После мне рассказали, что бунт действительно готовился – так в казармах на Саперном поле повар одной из частей оказался завербован бандеровцами и всыпал в котел яд, а призывники с Западенщины есть отказались. Из сотни отравившихся едва половину сумели откачать! Еще в двух местах западенцы пытались оружейки захватить, дело до стрельбы дошло, убитые и раненые были с обеих сторон – но наши победили!

И банды по городу болтаются. У нас лишь один боекомплект и то не в машинах, а в прицепленных вагонах, как НЗ – давно уже не бывало ситуаций сорок первого, когда выгрузили в чистом поле, и в бой, а в уставе как раз на такой случай требование осталось. Округ транспорт выделил, послали снарядами загрузиться на склад, так по пути какие-то напали, обстреляли, прорываться с боем пришлось, двое бойцов ранено. После чего всем окончательно стало ясно, что тут война, так что к бою готовились по полной. Даже «горыныча» сгрузили и поставили тут же, на площади перед вокзалом – на случай массовой пехотной атаки, огнесмесь сбодяжили из бочки бензина и масла, на несколько выстрелов хватит. Цистерна соляра на товарной станции нашлась, приказом из округа реквизировали. Продсклад тоже наличествует, так что стало веселее – и БК, и топливо, и еда есть, нормально воевать можно, не как в сорок первом.

Ночь прошла спокойно, хотя в городе несколько раз слышалась редкая стрельба. Спать пришлось по-фронтовому, в машинах, или на брезенте поверх мотора, или в пакгаузах товарной станции. Под утро послышался шум самолетов – наши, «дугласы», шли на посадку в Жуляны рядом. Надо думать, не пустые идут – но нам ничего не сообщали. Затем нам рассказали, что в городе «бандеровцы» взяли и сожгли здание ЦК! От такого нервы у всех на взводе. А уже к вечеру ближе, часам к четырем пополудни, к вокзалу вышла толпа.

«Бандеровцы»? Так видели мы тех гнид в Берлине, в немецкой форме против нас, даже не воевали, а выстрелят из-за угла, и бежать. Что тоже опасно, если стреляют из фауста. А тут больше на первомайскую демонстрацию похоже – красные знамена, портреты Ленина и Сталина! Идут и кричат: «Не стреляйте, солдатики, мы свои, пропустите лишь, дайте на вагоны глянуть!»

Какие вагоны, нах? Это позже я узнал, что людям, нашим советским, сказали – со Львова уже подогнали на станцию вагонзаки и будут всех по списку или просто по подозрению грузить в Сибирь, как раскулаченных везли! За все беспорядки, за то, что на площади у ЦК было. А у меня приказ – не пускать! А толпа прет, не слушает. И что делать?

Снайперы – были. На крыше и чердаке вокзала. Причем знакомые с подлой немецкой манерой в атаку идти, нашими мирными прикрываясь. Вот только фрицы это в своих мундирах делали, в толпе легко различимых, на опытный фронтовой глаз! А здесь – где бандеры, как выглядят? Оружия на виду ни у кого нет!

А они идут. До оцепления уже дошли, на машины лезут, бойцов за автоматы хватают – «убери зброю, солдатик, мы свои». А у нас приказ – не пропускать! А в толпе не только мужики, женщин и подростков тоже вижу! Что делать – сомнут ведь! Нас тут, у вокзала, четыре самоходки, «горыныч» и две роты автоматчиков (и то одна неполная, без одного взвода). То есть пехоты – полторы сотни человек всего. Против толпы в тысячу, а то и в две!

После нам смершевцы сказали – на волоске все висело! Так как в толпе были боевики, в том числе и малолетние, из львовского детдома. Которые должны были, если все же прорвутся на станцию – поджигать вагоны, особенно цистерны, заблокировать пути. Чтобы никто больше здесь разгрузиться не мог. Но мы-то этого не знали, ну не встречались ни с чем похожим за всю войну! Отчего проволоку не натянули на площади, спирали Бруно? Так не было у нас проволоки, мы же не саперный батальон! И не учили нас, как с гражданскими воевать и беспорядки усмирять, мы же не жандармерия, это у капиталистов, я слышал, есть такие – строем, с дубинками и щитами, как римский легион. А мы – или стреляем, или никак!

Первые выстрелы были наши, но – в воздух, в надежде толпу все же остановить. И тут же раздалась еще стрельба, откуда-то позади толпы. Крики «по своим стреляете, сволочи», и потасовка сразу в нескольких местах цепи, у солдат пытаются оружие отобрать. И тут, ясно видел, двое или трое мелких, не взрослые, мальчишки, бутылки бросают, выхваченные из-за пазухи, и соседняя самоходка горит!

Вот тут Скляр и не сдержался. В «горыныче» на семь человек два люка и бак с огнесмесью под ногами – выскочить, если что, не успеешь никак! Три струи огня, прямо по толпе, страшный визг и вой обожженных и паника. Тут уж, если и были бандеровцы-зачинщики в рядах, им бегства никак было не остановить! И выстрелы откуда-то по нам – рядом со мной пуля в броню лязгнула, не спутаешь ни с чем! Я в люк нырнул, ну вот, бой пошел, это знакомо уже – и от того, что враг под мирных замаскировался, он врагом быть не перестанет. И началась стрельба, уж это в нас с фронта в рефлексы было вбито, при нападении стреляй, все прочее – потом. Как подобает пехоте, четко обученной взаимодействию с танками – увидев угрозу, давить огнем, не дожидаясь никакой команды, иначе фауст в броню влетит. Пулеметы ударили длинными очередями, на расплав стволов – цель обширная и совсем рядом. А с такого расстояния по массе людей – одна пуля прошивает сразу нескольких.

Помню парня лет семнадцати, как он к нам бежал, с бутылкой в руке, по чистому месту и телам, рядом не было уже никого на ногах. Целых две или три секунды бежал, лицо перекошено, кажется, кричал что-то – и очередь накоротке его буквально разорвала, и бутылка разбилась и вспыхнула. Помню упавшего солдата, красная лужа вокруг головы растекается. Помню, как кто-то из экипажа сгоревшей машины по земле катается, пытаясь с себя пламя сбить. И вся площадь впереди телами усеяна, кто-то еще шевелится, а большинство уже нет.

И эта картина была для меня страшнее боев в Берлине. Там были немцы, здесь – свои. А Скляр поседел – хотя было ему всего двадцать три, причем из этого полтора года на войне, с октября сорок второго под Сталинградом.

Доложили в штаб. Все как было – подверглись нападению вооруженной толпы, потеряли одну машину, экипаж успел выскочить, хотя все с ожогами. Атака отражена огнем, с большими потерями для напавших. Получили втык: «Как допустили! Надо было сразу стрелять, не жевать интеллигентские сопли – против вас безусловно враждебный элемент. И в следующий раз не ловите ворон!» Кажется, там не поняли, что «огонь» здесь означало буквально.