Владислав Савин – Поворот оверштаг (страница 4)
Но Сталин, как же это он так разом перевернулся? Хотя и Ильич ведь в свое время НЭП ввел? А Сталин прагматиком был гораздо большим?
А ведь реально! Тогда же, в восьмидесятых, работал в Питере такой психолог, Кунин Евгений Ефимович. Поскольку тогда это было в моде, приглашали его и в училище к нам пару раз семинар провести. Ну а я, заинтересовавшись, к нему на занятия ходил — в дворец культуры Ленсовета, по молодости все хватал. Так была у этого психолога такая любопытная система. У каждого человека существует программа, как себя вести, что хорошо и что плохо. И если программа ошибочна — не отрабатывает какую-то жизненную ситуацию, — то постоянно будут синяки и шишки. Проблема в том, что психика эту программу защищает и на выведение из равновесия отвечает или агрессией, или «не может быть». Так вот, методика Жени Кунина как раз состояла в том, чтобы малой группой разыграть такую ситуацию, когда человек, образно говоря, оказывался в полной ж…! То есть провал его программы был абсолютно очевиден — и обижаться на Женю было можно, как на зеркало, показавшее, что у тебя рожа кривая. Как ситуацию создать — ну это вопрос технический, но Женя был на это мастер, манипулировать людьми умел, про него говорили, что если он пожелает, ты на руках пройдешься по Невскому, в полной уверенности, что сам захотел! Старая программа разлеталась вдрызг — и тут Женя четко брал ситуацию под контроль: а теперь работаем над коррекцией! И ведь действительно изменял характер человека! Менял его установки, делал более успешным. Мне тогда восемнадцать было, но видел я, что к нему и люди в возрасте ходили, с тем же результатом. Да, еще одно было важно. Работа малыми группами — при полном сохранении конфиденциальности. Трепаться на стороне о том, что и как, категорически запрещалось. В общем, о том, как Женя мог работать, прочтите Веллера, книгу «Майор Звягин», получите примерное представление!
А теперь вопрос, ЧТО должен чувствовать товарищ Сталин, узнав, чем кончится его титанический труд по созданию Красной империи? Удар пыльным мешком по голове. И открытие для нового (на время! пока еще ощущение не пропало…).
Ну и повезло же тогда нам всем. А если бы агрессия была? Всех расстрелять, забыть, не было ничего, крутить гайки с удвоенной силой.
Хотя еще неизвестно, что будет дальше. Однако надо отвечать.
— Да, товарищ Сталин. Был.
— А почему? Вам настолько не нравилась линия партии?
Эх, была не была!
— Линия партии не нравиться не могла по той причине, что ее не было. Совсем.
— Это как? Раз была партия — значит, была и линия…
— Не было. По крайней мере никаких ярких идей, лозунгов на злобу дня, а также вождей, за которыми готов идти, не припомню. Простите, товарищ Сталин, но всем казалось, что верхушка партии — это просто клика, озабоченная единственно сохранением своих привилегий. А рядовые члены партии не имели никакого влияния и вступали в партию единственно потому, что на любой начальственной должности, даже бригадира в цеху, мог быть только коммунист. Было даже разговорное значение слова «большевик» — вступил в партию, как все. Поэтому люди тогда и шли на Дворцовую — от партии уже не ждали ничего, ни хорошего, ни плохого. А с теми, кто обещал нам «перестройку», «гласность» и прочую демократию, связывали какие-то надежды.
— Простите, а чем же тогда партия занималась? Какое у нее было реальное дело?
— Руководила, товарищ Сталин. А если конкретно — подменяла собой все прочие органы. Давала указания, обязательные к исполнению, за которые ответственность, однако, несли не партийные, а те же хозяйственники. В вооруженных силах это было менее заметно, все ж единоначалие никто не отменял, но вот замполит считался, что в части, что в экипаже, самым бесполезным человеком. Его реальной задачей было регулярно проводить политинформации, то есть читать солдатам газеты, которые они, имея в массе среднее образование, отлично читали и сами. Еще замполит обычно следил за нравственностью товарищей офицеров. Ясно, какой «любовью» он пользовался в ответ. И все!
— Однако же у вас в экипаже замполит есть. И показал себя очень даже полезным. Так ведь, товарищ Елезаров?
— Так точно, товарищ Сталин! Все так и было — при социализме. При Ельцине должность моя называлась «зам по воспитательной работе», мальчишки же совсем, восемнадцатилетние, дурь в башке! Ну а как сюда попали, пришлось выкладываться по полной. Цель же появилась: надо было обеспечить, чтобы личный состав не подвел!
— Значит, цель. А что, ее не было там? Отвечайте откровенно!
— Так точно, не было, товарищ Сталин. Вернее, таковой считалось построение мирового коммунизма. Однако… так было принято, что личному составу на политинформации называть ее не следовало категорически.
— Почему?!
— Потому что тогда обычно следовали ехидные вопросы: а почему американские и европейские рабочие не спешат свергать свою буржуазию? И будет ли мировая революция в ближайшую тысячу лет? И чтоб не подрывать авторитет партии и политорганов…
— А что говорилось по этому поводу в партийных документах? В постановлениях съездов? Как они объясняли этот вопрос?
— Никак, товарищ Сталин! Могу еще сказать, что курс «История КПСС» у нас в училище, как во всех гражданских и военных вузах, был обязателен. Но там на вопросы в билете по современным съездам отвечали все одинаково: «успехи промышленности, подъем сельского хозяйства, торжество советской науки, империалисты же строят козни и грозят войной». В общем, побольше громких и общих фраз. И все!
— А по не современным?
— До семнадцатого года — очень подробно. Разбирались как произведения Ленина, так и ситуации, в которых они писались, как и почему. Рассказывалось, чем та или иная идея была правильна. В ваше время, товарищ Сталин, просто перечень оппозиций: выступили против, были опровергнуты, уничтожены. В чем была их неправота? В том, что были против. Затем — героическая борьба советского народа в этой войне, роль партии, а дальше, как я уже сказал.
— Так какая же у партии была цель, товарищ Елезаров? Чем партия занималась?
— Товарищ Сталин, я не могу ответить на этот вопрос! Мирное время, никто не собирается развязывать войну, экономика развивается более или менее, контрреволюции давно нет, как и враждебных классов. В то же время для выхода на мировую арену сил не хватало. Выходит, что единственная цель была — поддержание своего существования. Варились в собственном соку. Вывешивали лозунги, в которые никто уже не верил. Нет, не были против — но не были и за.
— То есть вся партия, или по крайней мере ее руководство, стала вдруг враждебной народу?
— Нет, товарищ Сталин! Просто когда нет цели, нет и дела. Еще у Ленина было про «примкнувшую к нам как к победителям коммунистическую сволочь, которую надо вешать на вонючих веревках». В партии были и герои, и… совсем другие. Но когда нет дела, то все, в том числе и герои, не лишенные человеческих устремлений, заботятся прежде всего о себе. А также без дела и цели герои становятся не нужны, и наверху оказываются другие. Партия не могла не проиграть, потому что оказалась в текущий момент идейно безоружной и бессильной. Лозунги «Власть — наша!» и «Нашу собственность не трогать» были чужими и для рядовых членов, и для народа, да и для верхушки это было не то, за что следовало бы умирать. А других лозунгов не было, потому что не было идеи. Идеи не было, потому что она осталась в семнадцатом году. И мертвые лозунги похожи на шаманские заклинания, смысл которых был непонятен даже адептам.
«Сволочь Никитка! — подумал Сталин. — И тут подгадил. Мой „Краткий курс“ запретил, оставил лишь перечень оппозиций. А то, что иудушка Троцкий предлагал броситься на весь мир со штыком наперевес, пусть ляжем все, но чего-то разожжем? Да и Бухарин носился со своим „крепким хозяином“, новым Столыпиным себя вообразил, не понимая, что времени НЕТ. Где бы мы были с твоими ситцами и хлебом, но без Магнитки и Уралмаша? У меня-то как раз это объяснялось, жила идея, отчего так, а не иначе. Это ты мое стер, а своего не создал! Еще один счет к тебе!»
— И что такое, по-вашему, «живая» идея? Споры? Значит, опять оппозиция? Вы считаете, что мы должны ради этого терпеть врагов в своих рядах? Следовать принципу буржуазной «демократии», когда явный враг общества неприкосновенен, пока лично не совершил наказуемый поступок? Ждать, пока он нанесет вред, и лишь после обезвреживать? А как быть с теми, кто лишь кликушествует, подстрекая других, как ваша Новодворская, например?
— Нет, товарищ Сталин! Речь идет не о тех, кто открыто показывает свою вражескую суть. Но скажите, кто более опасен? Тот, кто верит в одну с нами цель, коммунизм, но считает, что к ней надлежит идти другим путем, более правильным, на его взгляд, — или тот, кто голосует
«Во Григорьич завернул! — подумал я с восхищением. — Вот только как бы не спровоцировать новую „охоту на ведьм“, перед которой тридцать седьмой померкнет?»
— Вы что-то хотите сказать, товарищ Сирый? Или с чем-то не согласны?