Владислав Савин – Поворот оверштаг (страница 19)

А Большаков сразу после присяги и награждения отбыл со всеми своими. И из БЧ-4 все же забрали двоих старшин — в Москву, заменить «большаковцев», сопровождавших и обслуживавших компы. Что-то готовится, да ведь там, в 2012-м, база наших диверсов была как раз в тех местах, под Печенгой, которые сейчас мы предлагали штурмовать! С их опытом и знанием местности они будут незаменимы. Ну а мы подождем? Нет, поучаствуем — на своем, морском фронте.

«Бунта на корабле» не случилось. Я очень сильно подозревал, что товарищи ученые догадались если не обо всем, то о чем-то. Но они о том молчали, разговаривая большей частью по делу. Александров, Доллежаль, Курчатов — Серега Сирый шутил, что еще неделя, и любого из этой троицы можно было бы допускать к вахте (не самостоятельной, конечно) по БЧ-5, первый дивизион — ну не неделя, так месяц точно!

И если трое из ученых были полностью удовлетворены и явно спешили на берегу привести в порядок свои записи в блокнотах, то Александров с Курчатовым просились в боевой поход — «туда и обратно». Посмотреть на особенности работы техники в реальных условиях. Я решительно возражал.

— Товарищи, поверьте, что там ничего нового не будет — в сравнении с тем, что вы уже… Если только взрывы фрицевских глубинных бомб. У вас задача — посмотреть и оценить, что нужно нашей промышленности, чтобы научиться делать такие же корабли. Вот и займитесь, это сейчас самое важное. Фрицев топить мы без вас сможем, а вот это дело кроме вас никто не потянет!

И тут Александров спросил:

— Михаил Петрович, а вы вернетесь? Или уйдете назад, в будущее?

Ох, е-мое!

— А куда ж мы денемся? — спрашиваю. — Мы присягу приняли, тут наш дом. Война, знаете, всякое бывает, но я вот хочу вернуться, и именно сюда! Еще вопросы?

— Скажите, а отчего вы так уверены, что мы справимся?

Это уже Курчатов. Так, что мне сам Вождь сказал? В «исключительном случае». А что считать таковым? Ну нет среди них Сахаровых, знаю, никто на Запад не побежит! Ладно!

— А как вы думаете, почему собрали именно вас? Проектант, строитель, ученый-теоретик, двое ученых-конструкторов. Так я вам отвечу. Кто спроектировал у нас первую атомную субмарину? Кто ее строил? Кто разрабатывал теорию? Кто делал реактор? Кто изобретал оружие? Сказать вам ответ — или догадаетесь сами?

Молчат. Но видно, что поняли.

— Тогда позвольте дать вам совет, Николай Антонович. (Доллежаль встрепенулся.) Это вообще-то вам товарищ Сирый должен был сказать, но раз так вышло… Он говорил, что почти все, что вам нужно, есть в книге про водо-водяные реакторы, он сказал, вы знаете, в какой, среди других материалов. (Доллежаль кивнул.) Радиация — это страшно, у нас были и умершие, и инвалиды. Думаю, будут и у вас, но с книгой вы пойдете быстрей, все хоть работать начнет сразу и эффективно. А значит, жертв будет меньше.

— А… год какой?

— Первая наша атомарина, «Ленинский комсомол», вошла в строй в пятьдесят девятом. Сейчас, учитывая наш опыт, если сделаете в пятидесятом, то будет просто отлично.

— Эта война продлится до пятидесятого?

— Мы взяли Берлин в сорок пятом, в мае. У вас, думаю, получится раньше.

— А зачем тогда?

— Вы думаете, эта война последняя? Так я отвечу: пока социализм и капитализм сосуществуют, вечного мира не будет. Нас будут стараться уничтожить — всегда. И останавливать их будет лишь наша сила.

— А кем вы там были?

— Тем же, кто и здесь. Командир атомного подводного крейсера «Воронеж», вот этого самого, построенного в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Здесь, на «Севмаше», так будет называться завод, о котором говорил товарищ Сталин. Где будут строиться ваши корабли.

Молчат «товарищи ученые». Но вот вижу — их проняло. Теперь они покоя знать не будут. И все сделают, чтобы осуществить скорее, чтобы стаи наших атомарин вышли в океан к началу пятидесятых. Значит, не зря им сказал.

— Так! — Старший майор выскочил откуда-то, как чертик из бутылки. — Рассказали все же, Михаил Петрович? Помню, что разрешено, но раз уж так случилось, товарищи, прошу задержаться на собеседование по секретности и режиму. Все помнят, что такое «ОГВ»?..

Уходим наконец в море.

С конвоем пока неясно, но вот по аэродрому прошла отсечка, «день X» минус Эн. Потому выдвигаемся на исходные. С нами — «Куйбышев» под флагом Зозули, усиленный двумя нашими расчетами ПЗРК, и те же два тральца проводят нас до глубин за горлом Белого моря.

Я дал накачку Сереге — не хватало еще гробануться из-за какого-то лопнувшего клапана. Может, я и обнаглел, но возможный отказ техники кажется сейчас мне более опасным, чем фрицы. Серега, однако, проникся и гоняет теперь своих.

Так вот и идем. Люфтов в воздухе не видно, лодок не слышно, ну а появление в Белом море немецких надводных кораблей — это паранойя даже для меня. Да и осталось тех кораблей… Эх, если б еще и «Шарнхорст» утопить! А ведь придет он на Север в январе… Подкараулить на переходе, где-нибудь возле Нарвика? И ведь хрен проскочит — гидроакустикой засечем, и пусть хоть все эсминцы, что у них есть, в эскорт ставят, это даже не смешно. И — 65-ю ему, специально бережем пару, для него и для «Принца». Что там у них осталось? «Нюрнберг», «Лейпциг», да еще с десяток «Нарвиков» в строй вступят. И все!

Адаптировались, в общем, разницу, считай, и не ощущаю, что 2012-й, что 1942-й. Не вижу я «рабства сталинской системы», не чувствую угнетения. Делаем свое дело, как подобает, — и довольны. Ну от чего свобода может быть на подлодке в походе? От приказа? От необходимости выполнить задачу? Бред…

Помню, в телеящике видел, как какой-то вонидзе очередной распространялся: по капле выдавим из себя совка! Поскольку совок — это внутренний раб, сам себя отягощающий обязательствами, полет свой связывающий, гирями на шее. Так сбросим эти гири — и ощутим себя свободными, никому ничего не должными личностями! И будем наконец жить, получая удовольствие, беря от жизни все, для чего человек и предназначен!

А вот если «к бою и походу готовьсь!», вы бы с такой личностью пошли?

Подчинение, обязательство равно рабству? Да нет, знаете… Перед провалом фильм видел немецкий, две тысячи какого-то года, название забыл… Современная Германия, студенты психологию-социологию изучают, ах-ох, как же это фюрер когда-то всех поработил? Тогда профессор предлагает им что-то вроде учебной игры. Вы — общество, давайте придумаем, общая форма — белые рубашки, к примеру, — общее приветствие и знак: поднимающаяся волна. Попробуйте просто побыть членами «Волны» несколько дней, а после напишете рефераты, зачту.

Сначала — просто игра, веселье. Давайте тогда и акцию общую придумаем, нарисуем наш знак, волну, в самых разных местах — и в универе своем, и по городу. Вместе держимся, помогаем по мелочи. Пока — игра. И вдруг одного из них обижают какие-то турко-арабы, причем насквозь несправедливо. А он — один из нас. И наше дело — правое. Потому разбираться с этими турками приходят все. И вдруг чувствуют, что вместе мы — сила. Чисто по Маяковскому: «единица, ноль, а если в партию сгрудились малые…».

Дальше там, по фильму, пошел уже перегиб, когда начали обижать тех, кто «не мы», даже убить кого-то захотели, и напрасно профессор, который все заварил, кричал: «Эксперимент закончен!» — его уже никто не хотел слушать. Вот он, звериный оскал фашизма!

Что, на мой взгляд, было притянуто. А почему, собственно, нельзя было остановиться? Ну вышла бы «Тимур и команда» по-немецки…

Но интереснее другое: рабством это не назвать! Не пройдет здесь категорически «я господин, а вы быдло». И плетью в ряды никого не загоняют. Делать что-то общее не принуждают. И за пустыми словами, одними лишь обещаниями не пойдут: только реально, на деле почувствовав, что так лучше! Добровольно решив, что стать «пальцами руки миллионнопалой» и успешнее, и безопаснее, чем жить поодиночке.

И как это все же назвать? А я отвечу: совок! Человек, привыкший, что он «один из», а не уникальная отдельная личность. Вбивший себе в подкорку, что одному в этом мире не выжить, а вот «колхозом» — это да! В итоге посмотрите в эту войну на нас с немцами — и на англичан. И скажите, англы и юсы немцев на равных победили бы, без численного и технического превосходства? Чем там у них кончалось, даже в сорок пятом? Арденнами? И стоит ли после этого «из себя совка выдавливать»?

Кстати, спросил я у Кириллова, что с англичанином тем будет? Любопытно просто. «А все по закону, — ответил товарищ старший майор. — Признай бритты факт шпионажа, ну выслали бы мы этого Дженкинса из их миссии. Хотя толку-то, другого бы прислали! Но все же союзники пока… И передали бы им этого матроса Райли до кучи; да, может, вспомнили бы случай этот, когда британцы стали бы на нас наезжать, если кто из наших так же завалился бы. Но англичане — и Дженкинс, и капитан парохода — все отрицали: ничего не знаем, а может, этот Райли немцами завербован был?» А коль так, то и пошел он крайним, по всей строгости военного времени, за шпионаж. Своего, выходит, сдали за копеечную политическую выгоду, самки собаки!

А будь у нас? Лично я своего матроса, которого сам туда послал, вытаскивал бы до конца! Иначе просто в зеркало смотреть будет тошно. Ну нельзя делать то, о чем тебе самому после противно будет вспомнить! Потому что дальше пойдет одно из двух: или тебе это станет постоянно душу грызть, как жук-древоточец, или ты просто станешь чуть больше сво… (Прадеды сказали бы: «Душу погубишь», — но вот не верю я в Бога и рай!) Не моралист я, а циник: хочу жить спокойнее и не мучаясь. И не европеец я, а все же совок. И меняться не намерен. За свой участок отвечаю головой, а выше командующий есть. Сам командующим стану — ну, значит, фронт мой расширится, а принцип останется: все равно главком надо мной.