Владислав Романов – Первый шпион Америки (страница 56)

— Когда вы собираетесь ехать? — спросил Роберт.

— Завтра, учитывая то, что вы мне сказали. Надо успеть до этой заварушки.

— Вы не верите в успех?

— Не верю, — помолчав, произнес Керенский.

— Почему?

Он тяжелым взглядом обвел комнату, допил виски, поморщился, потер кончиками пальцев виски.

— Это трудно объяснить. Я знаю Савинкова и большевиков. Он ничего не может. Он истерик. Трус, баба. Наполеон в юбке! Это не фигура… Если б кто-нибудь другой. Неон. Нет лидера, вождя.

— А вы?

— Я пока нет. Мне надо выбраться отсюда, отдохнуть А там посмотрим. — Керенский отер рукой лицо. — Нужен такой, как вы. Спокойный, хладнокровный, уверенный в себе. Ничего не страшащийся. Другой, который бы смог противостоять ему… Мы ведь учились в одной гимназии. Мой отец учил его. Мы даже родились в один день, 22 апреля. Только я на одиннадцать лет позже. Цифра одиннадцать тоже роковая: две единицы. Я его чувствую. Сила и страсть. Ненависть и одержимость. Надо искать того, кто бы смог противостоять ему. Если вы найдете такого человека, то не задумываясь делайте на него ставку… А моя роль уже сыграна. Мое место за сценой. Пора разгримировываться. — Он помолчал. — Ключ я оставлю соседке, как мы и договаривались. Вы не обидитесь, если я возьму кое-что из продуктов на дорогу?

— Берите все, у меня есть продукты, обменяете их в дороге. Это лучшая валюта в этой стране!

— Нет-нет, я возьму только самое необходимое. Спасибо! — Он неожиданно по-христиански отдал глубокий поклон Локкарту. — Дай вам Бог удачи в ваших делах.

Локкарт подошел к нему. Керенский пожал ему руку, с грустной полуулыбкой взглянув в глаза.

23

Сообщение об убийстве немецкого посла графа Вильгельма фон Мирбаха на третий день работы 5-го Всероссийского съезда Советов прозвучало для Локкарта и Каламатиано как взрыв той самой бомбы, которая сотрясла здание немецкого посольства в Денежном переулке и прекратила жизнь бедного графа. Роберт с Ксенофоном с начала дня 6 июля находились на съезде в качестве гостей. Локкарту предоставили целую ложу на втором этаже, и он пригласил всех своих. Над Локкартом сидел французский посол Нуланс, который в отличие от Френсиса хоть и отправил посольство в Вологду, но сам частенько бывал в Москве, имея здесь квартиру и энергично руководя всей французской миссией.

Каламатиано с грустью слушал перепалку между фракцией левых эсеров, которыми руководила Спиридонова, и большевиками. Набор трескучих фраз о мировой революции, о немецком сапоге, попирающем революцию на Украине, и о братском долге перед украинцами перебивался угрозами Троцкого и бранью остальных большевистских лидеров. Простои же народ смотрел этот спектакль весело и бурно: кричал, улюлюкал, свистел, дымил махоркой и дружно хохотал, если неожиданно тишину зала вдруг прорезало крепкое матерное словцо с галерки. Мир-бах поприсутствовал на съезде лишь в первый день. Наслушался всяких гадостей про себя и больше не появлялся. Ксенофону Дмитриевичу было его даже жалко.

Но более всего Каламатиано поразил Садуль. Он явился на большевистский съезд во фраке, цилиндре и в белых лайковых перчатках вместе с одной русской княгиней, которая по своей глупости взялась переводить ему выступления делегатов. Видимо, решив, что Садуль пригласил ее на спектакль (а что еще может быть в Большом театре?), бедная княгиня надела все свои украшения и нарядное вечернее платье из бледно-розового гипюра с широким декольте, обнажившим ее плечи и красивую грудь. Она еще была не стара и для своих сорока выглядела весьма пристойно, но каково же было ее потрясение, когда она увидела толпы солдат, матросов, крестьян, которые шумно заполнили зал и сцену, тотчас задымив махрой и наполнив воздух едким матерком. Садуль с княгиней, сидя на первых креслах в центральной ложе Локкарта на втором этаже, живо напомнили всем собравшимся явление императора с императрицей. Народ зашумел, во все глаза разглядывая дивную картину, бурно и громко комментируя их присутствие. Княгиня не знала, куда деваться со стыда, проклиная в душе Садуля и свою доверчивую легкомысленность. Сам же капитан чувствовал себя именинником и даже позволял себе кого-то радостно приветствовать помахиванием цилиндра, который гардеробщик на сохранение не взял, и капитану пришлось заявиться с ним в ложу.

Едва дождавшись перерыва днем 6 шоля, Каламатиано поспешил к выходу, решив, что на этом его съездовская миссия закончена. Еще с утра поступило несколько сообщений отчего агентов с Украины. Их нужно срочно расшифровать и отправить. Хотел приехать из Самары чех Вацлав Пшеничка, который поставлял всю информацию с Волги. Чехи собрались взять Казань, интересно, взяли или нет, это для Ксенофона было важнее съездовских баталий. Итог заседалища и без того понятен: Брестский мир — это большевистская святыня, а немцы для Ленина почти что родственники, недаром в его жилах текла немецкая кровь. После съезда вряд ли возможен дальнейший союз с левыми эсерами, они разругались, что называется, в кровь. Спускаясь со второго яруса, куда иностранные миссии поместили большевики, и двигаясь по узким коридорам Большого театра в густой толпе солдат, матросов, рабочих, Каламатиано неожиданно увидел того самого коренастого матросика с круглым веснушчатым лицом и зло торчащими в разные стороны пшеничными усиками, который, встретившись с Ксенофоном весной на улице, с ненавистью бросил ему:

— Вот таких буржуев скоро будем вешать на фонарях повсеместно!

Каламатиано запомнил эту фразу на всю жизнь, точно она огненными буквами выжглась в его сердце. Именно в тот день его отношение к большевикам резко переменилось. Из лояльного, почти сочувствующего новой власти он превратился в ее ненавистника. Конечно, матросик тут ни при чем. Он был зол на весь мир, а может быть, и голоден, его самого, как индейку, нашпиговали этой ненавистью к абстрактным буржуям, которых он и близко не знал, а если и знал, то ничего плохого сказать о них не мог. «Как легко вскормить ненависть среди одного народа, что уж говорить о разных народах, разнокожих расах, разноязыких племенах. Страшно, страшно!..»

Матросик с винтовкой стоял на первом этаже в дверях, всех выпуская, но пропуская обратно только по предъявлении мандата. Каламатиано замедлил шаг, между ними теперь было два метра, и пристально посмотрел на пропускающего. Еще через секунду матросик обратил внимание на Ксенофона: скользнув взглядом, он вдруг вернулся к нему снова, точно узнал его, и легкий румянец смущения окрасил его лицо. «Вряд ли узнал! — подумал Каламатиано. — Он, верно, принял меня за кого-нибудь из правительства. Из большевистского или эсеровского. Потому что сам вполне может оказаться эсером».

Ксенофон двинулся дальше к выходу, но его в этот момент нагнал отставший Локкарт.

— Я встретил Троцкого, он приглашает нас с тобой пообедать вместе с ним. Как ты? — спросил он.

Каламатиано засомневался. Ему хотелось побыстрее вырваться из душного зала, где курили и у него разболелась голова, но любопытство перетянуло.

— Пойдем, если приглашают.

Локкарт спросил его по-английски, и матросик, услышав иностранную речь, понял, что обознался, и лицо его мгновенно посуровело. Каламатиано усмехнулся, заметив эту перемену, и двинулся следом за Локкартом. «Нет, тебя все-таки будут вешать на фонарях», — сказал он сам себе.

Троцкий поджидал у дверей столовой и, дружелюбно поздоровавшись с Каламатиано, провел их мимо столь же важного стража в бескозырке. «Отчего вдруг такая милость? — подумал Ксенофон. — Или они тоже чувствуют, что ситуация переменчива и, возможно, скоро им придется просить убежища где-нибудь за океаном?»

Это был небольшой залч где обедал президиум. Каламатиано увидел Свердлова в кожаной тужурке, Спиридонову и других, сидевших на сцене. Они заняли отдельный столик. Еще через секунду официантка принесла жидкий суп с двумя половинками картофеля, рисинками и перьями лука.

— Тут у нас небогато, — проговорил Троцкий, — разносолов не будет, так что не сетуйте на скромную пищу. Сами знаете наше положение с продовольствием. Трудно. Как вам съездовские баталии?

— У меня такое ощущение, что вы никак не можете найти общий язык елевыми эсерами, — высказался Роберт.

— Вы правы. Но мы уже его и не ищем. Я думаю, что съезд окончательно разведет нас в разные стороны, а искать примирения мы и не собираемся, — проговорил Троцкий. — Все, хватит их по головке гладить, как детей малых, и терпеть их выходки! Надоело!

— Тогда что же, война? — не понял Локкарт.

— Либо они подчинятся нашим требованиям и установкам, либо мы вообще распустим эту партию. Не подчинятся — применим силу. Сейчас не то время, чтобы за самоваром беседовать. Часть постреляем, а остальные придут к нам.

В столовую вошел Ленин. Окинув взглядом зал и увидев Троцкого, он подошел к нему.

— Здравствуйте, товарищи, приятного аппетита! Рад вас видеть, господин Локкарт! Как вы съездили в Вологду? Что еще затевает ваш Ллойд-Джордж?

Роберт поднялся, поздоровался за руку с вождем, хотел ответить, но Ленин его перебил:

— Не отвечайте, это риторика! Хотя в реальной жизни случаются вещи совсем не риторические, за которые приходится платить дорогой ценой. Впрочем, не буду вам портить аппетит!