Владислав Романов – Первый шпион Америки (страница 49)
Локкарт почему-то при этом посмотрел на Хикса, и тот согласно закивал головой.
— Там гречневая каша с тушенкой, я пойду ее разогрею, а то она, наверное, остыла, — поднимаясь, растерянно пробормотал он. — Давайте я унесу на кухню грязную посуду…
Все передали ему тарелки из-под супа, и Хикс удалился.
— Ксенофон Дмитриевич, я понятно изложил свою позицию? — снова спросил Локкарт.
— Вполне, — ответил Каламатиано. — Я могу сказать, что со мной произошла аналогичная метаморфоза, и это случилось не под воздействием другого, более авторитетного мнения, а как-то само собой, из будничного внешнего наблюдения за происходящими событиями, поэтому не нахожу в этом Hirqcro удивительного для себя.
— Извини, Мура, но, думаю, и Робинс скорее поддержал бы нас с Ксенофоном Дмитриевичем, нежели тебя. Мне кажется, что твое нынешнее мнение большей частью сформировалось под влиянием моих прежних восторгов в адрес Ленина и его клики, когда я приходил и много тебе рассказывал об этих встречах, а своих сомнений и колебаний я не объяснял. — Локкарт ласково улыбнулся, точно понял причину их разногласий. — Вот и получилось, что я незаметно для тебя переменился, а ты осталась еще на прежних позициях. Разве не так?
— Совсем не так. Я, как и Ксенофон Дмитриевич, свои глаза имею и свою голову, и свои суждения выдвигать могу. А кроме этого тоже с разными людьми разговариваю, далеко не последними среди новой власти, — проговорила она.
Каламатиано обратил внимание на ее фразу относительно далеко «не последних людей среди новой власти» и подумал: а кто это может быть, если не Троцкий и Ленин? Кто еще среди первых? Свердлов, Дзержинский?
— А что касается Рейли, то, возможно, здесь сказалась лишь моя личная неприязнь и больше ничего. Хотя знаю, что он, несмотря на все свои недостатки, обладает очень сильной магнетической волей, устоять против которой сложно. Может быть, я чаще вижу людей, влюбленных в революцию, и это тоже оказывает на меня свое воздействие. Я не хочу сейчас продолжать этот спор, и вполне может случиться так, что я разочаруюсь в этой революции. Женщине это тоже свойственно…
Мура улыбнулась, показывая, что готова к примирению, но Локкарт этого жеста не принял, сохраняя мрачную мину на лице. Появился Хикс с гречневой кашей, разложил ее по тарелкам.
— Ксенофон Дмитриевич, налейте и мне рюмку водки, и давайте все выпьем мировую! — попросила Мура.
— Давайте! — обрадовался Хикс. — И я выпью!
Каламатиано наполнил всем рюмки.
— Я прошу у всех прошения, если кого-то в запальчивости и ненамеренно оскорбила, прошу прощения за свой резкий тон, но надеюсь на вашу мужскую снисходительность!
— Мы вас прощаем! — радостно ответил за всех Хикс.
Мура со всеми чокнулась, на всех с ласковой улыбкой посмотрела, и даже Локкарт улыбнулся ей в ответ.
После обеда Роберт утащил Каламатиано в кабинет, не пригласив ни Муру, ни Хикса. Он налил себе и Ксенофону Дмитриевичу виски.
— Я надеюсь, вы не приняли близко к сердцу демарш Муры и особенно ее характеристику Рейли. Я, честно говоря, потрясен и не понимаю, чем это вызвано. Ведь они не встречались? А я, когда Мура с Хиксом пришла из театра, ни словом не обмолвился о вашем визите.
— Мы встретились у подъезда. Я познакомил Марию Игнатьевну с Сидом, и они ушли. Правда, потом Сид сказал мне, что они знакомы и Мура на него за что-то обижена. Но я не спрашивал о причинах этой обиды, — сообщил Каламатиано.
— Понятно… Сид давал о себе знать?
— Нет, но я могу в любой момент с ним связаться. Если вы хотите что-то передать, могу это сделать завтра же.
— Передайте, что я вернулся и утвердился в том мнении, которое вы слышали, не буду повторяться, и готов принять самое активное участие в том деле, которое задумал Рейли. Мне бы хотелось, чтобы мы еще раз встретились и все детально обсудили. Это все-таки очень серьезный вопрос, а не шпионская игра. Речь идет о наших жизнях… — Локкарт выдержал паузу. — Я хорошо знаю красных вождей. Они не будут долго раздумывать, если нас схватят. Каламатиано кивнул.
— У вас и у меня маленькие сыновья, нам есть что с вами терять в отличие от господина Рейли, — вздохнул Локкарт.
20
Яков Шмидхен заявился к Дзержинскому через неделю после его разговора с Петерсоном. Хоть держался он и робко, но сразу же произвел на председателя ВЧК приятное впечатление: на вопросы отвечал толково, осторожно, быстро схватывая суть дела. Дзержинский расспросил его о службе, и Шмидхен, не скрывая нарастающего недовольства своих товарищей, дал весьма скользкую характеристику командиру полка Эдуарду Берзину, который в трудный момент, возможно, и согласится на предательство.
— Все же бывший полковник царской армии, товарищ председатель ВЧК, белая кость, он держится обособленно, в споры наши не входит, а что у него там на уме, один Бог ведает! — вздохнул Шмидхен и пытливо посмотрел на Дзержинского, ожидая, как он отреагирует. Но Феликс Эдмундович молчал, меряя шагами кабинет, и Яков, занервничав, добавил: — Вообще-то латыши по своей природе очень верные люди. Если они дали слово, то меняют его неохотно в отличие от других.
Эта фраза Дзержинскому понравилась.
— А поляки по своей природе неверные, — усмехнулся он, подчеркивая свое происхождение.
— Да, — не побоялся признаться Шмидхен. — Поляки более изнеженный народ, они любят роскошь, хорошую еду, всякие любовные там услады, что тут скрывать?! Я знал многих поляков. Латыши же воспитываются в суровых условиях, у них нет такого широкого природного выбора, они не склонны к компромиссам, как поляки. Разве не так?
— Может быть, — не желая пускаться в спор о национальностях, кивнул Дзержинский, хотя характеристика поляков его задела. Впрочем, в чем-то этот Шмидхен и прав, говоря об изнеженности поляков.
— Что ж, значит, мы еще раз не ошиблись, доверив именно вам охрану Кремля, — улыбнулся Дзержинский. — Но рано или поздно враги у вас объявятся и предложат, возможно, много денег, чтобы сдать большевистское правительство, и, веря в вашу преданность, лучше не искушать судьбу, а самим выйти навстречу врагу. Так всегда делают поляки, ибо самолюбивы и не в меру заносчивы!
— Бардзо, бардзо, — согласился Шмидхен. — Вы не обижайтесь, Феликс Эдмундович, я, говоря столь критические слова, вовсе не имел в виду вас.
— Я не обижаюсь, — улыбнулся Дзержинский.
Через пять минут вся робость у посетителя улетучилась и он уже вел себя с председателем ВЧК на равных.
— В Москве полно секретных агентов из французской, английской и американской разведок, — продолжил Феликс Эдмундович. — Мы, арестовав недавно главарей одной антисоветской организации, уже знаем, что в основном французы финансировали ее деятельность. Поэтому, потеряв ее, они еще более ожесточатся и "будут пробовать вербовать ваших товарищей. Мы должны их опередить.
— Выйти самим к ним с этим предложением? — тотчас угадал Шмидхен, и в его глазках вспыхнули огоньки азарта.
«Петерсон прислал нужного человека. Смелый и не глупый», — подумал Феликс Эдмундович.
— Совершенно верно! — подтвердил он. — Согласны вы, Яков, помочь нам?
— Отчего же не помочь, — проговорил Шмидхен. — Поляки всегда были нашими соседями, — снова пошутил он, но Дзержинскому эта грубоватая шутка о поляках совсем не понравилась, и он пропустил ее мимо ушей.
— Ваша деятельность, естественно, будет оплачиваться, вы станете негласным нашим сотрудником, я также обещаю со своей стороны всяческое содействие и помощь. Но о вашем задании, кроме меня, не должен знать ни один человек. Даже мои заместители. И не потому, что я им не доверяю. Но чем меньше людей будет посвящено в операцию, тем больше мы сможем рассчитывать на успех. Вы все же войдете в контакт с агентами зарубежной разведки, а они люди опытные,
— Очень даже согласен с вами, — с готовностью поддакнул Шмидхен, и услужливая улыбочка расползлась на его лице.
Феликс Эдмундович выдержал паузу, уже начиная сомневаться в стойкости этого латышского офицера, которого Петерсон характеризовал как сознательного коммунистического бойца. «Но, с другой стороны, хорошо, что эта убежденность не выпячивается, а скрыта глубоко в душе, — подумал Феликс Эдмундович. — Если она вообще есть и не является лишь способом понравиться новой власти».
Дзержинский представал Якова в гражданском костюме, в шляпе, с тросточкой — высокого, голубоглазого латыша с открытым улыбчивым лицом, которого с первого раза самому опытному агенту трудно будет заподозрить в двойной игре, столь обаятелен и искренен был его вид, и снова отметил про себя, что выбор хорош со всех сторон.
— У вас лично есть какие-нибудь просьбы? — закурив, спросил Дзержинский.
— Мне бы хотелось, после завершения операции, разумеется, иметь свою квартиру в Москве, — помедлив, проговорил Шмидхен. — Возвращаться в Латвию я не хочу, у меня там никого не осталось из родных, и в связи с этим получить российское гражданство.
— Хорошо, — помедлив, согласился Феликс Эдмундович. «Материальная заинтересованность удержит его от предательства, это надежный крюк». — Считайте, что этот вопрос мы уже решили. Сразу же после операции у вас будет собственная квартира и гражданство. Я бы мог устроить это прямо сейчас, но боюсь, это вызовет подозрения.