Владислав Романов – Первый шпион Америки (страница 32)
— Я прошу прощения, что пришел с пустыми руками, — смутился Ксенофон Дмитриевич, — я надеялся, что мы, как в прошлый раз, посидим с Ефимом Львовичем где-нибудь в кафе или в ресторане, и совсем не ожидал, что попаду в такой чудесный дом.
— Я уже тысячу лет не была ни в кафе, ни в ресторане, — призналась Аглая Николаевна. — Даже не знаю, работают ли они в эти жуткие времена?
— Вот и есть повод для сатисфакции! — усмехнулся Ефим Львович.
— Я вас приглашаю пообедать в ресторан, Аглая Николаевна! Хоть завтра, когда вам будет удобно, вместе с сыном, — предложил Ксенофон Дмитриевич.
— Кто же столь очаровательную даму приглашает с сыном, Ксенофон?! — грубовато одернул его Синицын, не скрывая двусмысленной ухмылки.
— Ефим Львович, вы неисправимы! — Аглая Николаевна покраснела, глаза заблестели, и этот блеск с румянцем мгновенно омолодил ее лицо. — Спасибо за приглашение, Ксенофон Дмитриевич, я сказала это просто так, без всякой связи. Да и потом я не люблю ходить в рестораны, а сейчас это, наверное, страшно дорого!
— У Ксенофона хватит денег, чтобы повести всех нас в ресторан! Это, кстати, неплохая идея! — подхватил увлеченно подполковник. — Сегодня у нас четверг. А в субботу вечером можно будет пойти и поужинать. К примеру, в «Славянский базар» или в ресторан «Гранд-отеля».
— Нет-нет, ни в косм случае! — энергично запротестовала Аглая Николаевна. — Я не пойду, и Пете еще рано ходить по ресторанам, он только начал работать. Прошу в гостиную!
— А может быть, мы по-походному, на кухне разместимся? — предложил подполковник.
— Ну что вы, Ефим Львович, — мягко упрекнула его Аглая Николаевна. — Господин Каламатиано впервые пришел к нам в дом, а мы будем принимать его на кухне. Нет-нет, проходите в гостиную! Петя, усаживай гостей за стол. Прошу меня извинить за его скудность, меня оповестили обо всем только за полчаса до вашего прихода, поэтому…
Аглая Николаевна развела руками, оборвав себя на полуслове и не сводя с Каламатиано глаз, в которых угадывался и неожиданный женский интерес, и потаенная печаль, и робкая надежда. На что? Она и сама не знала. Синицын перехватил этот взгляд и нахмурился. Он, видимо, считал, что никому, кроме него, не позволено больше распространять свою власть на эту хрупкую женщину, в которую он был влюблен давно и безнадежно. И, судя по всему, безответно, несмотря на все его старания в отношении Пети, в судьбе которого он принимал деятельное и почти отцовское участие. Нежная натура Аглаи Николаевны не принимала его грубого, почти военного напора. Светской куртуазны ему, сыну гуляки-ротмистра, выучиться не пришлось, но страсть сжигала Ефима Львовича, и он, особенно после смерти друга, настойчиво и требовательно стал предъявлять свои права на красавицу-вдову, требуя немедленной близости и свиданий! и не пуская в дом посторонних мужчин. Появление же Каламатиано, которого он привел сам, его нежное лицо, его смущение, обходительные манеры и умный, всепонимающий взгляд с первой же секунды очаровали Аглаю Николаевну. Она даже была рада, что появились заботы по приготовлению ужина, и Лесневская имела возможность немного побыть одна, успокоиться, пока мужчины обсуждали свои дела.
Ефим Львович, прикрыв дверь гостиной, быстро посвятил Каламатиано в планы, связанные с Петей, этой квартирой, горшком герани и синей вазой с китайскими драконами на подоконнике как условными сигналами. Ксенофон Дмитриевич со всем согласился. Синицын передал ему срисованную им карту, где обозначались мятежные войска и районы, занятые ими. Встал вопрос об оплате. Ефим Львович отказался получать доллары, хотя в первом разговоре он не возражал и против такой формы вознаграждения.
— Пойми, Ксенофон, я разузнал, где в Москве можно обменять доллары, фунты и франки, но тамошние спекулянты обдерут тебя как липку да еще надуют, а кроме того, в один прекрасный момент тебя прихватят чекисты, которые время от времени проводят облавы на мошенников. Тебе, я надеюсь, легче через знакомых коммерсантов и вполне официальным путем произвести такой обмен.
— Мне это несложно, — кивнул Каламатиано.
— Я просто думал… — Он выдержал паузу, но Синицын тотчас все понял и перебил его:
— Пока вопрос об эмиграции не стоит. Большевики вряд ли продержатся до конца года. Здесь мы дома, а там кому мы нужны, Ксенофон? — Подполковник вытащил папиросы, закурил. — Да и жить хочется сегодня, а не завтра.
— Нет вопросов. За карту я заплачу триста рублей, но за короткие сообщения буду платить от ста рублей и выше. Если это важное стратегическое сообщение, то двести — триста рублей. За срочность, ценность, естественно, надбавка. Имеет значение и объем. Решать все эти вопросы буду я и постараюсь, чтобы вы были заинтересованы работать на наше Бюро. Вы также должны будете писать расписки в получении денег. В них будут стоять такие фразы: «За консультацию по заданной теме» и «За проделанную работу». Фамилия и сумма.
— А если расписки попадут в Чека? — спросил Синицын. — Это явное разоблачение!
— К сожалению, деньги не мои, а правительства Соединенных Штатов, а в любых государственных учреждениях сидят ретивые чиновники, которые следят за тем, чтобы деньги расходовались разумно, с пользой и оформлением последующей отчетности. Будем надеяться, что эти расписки, кроме американских чиновников, больше никто читать не будет.
— Маловато сто рублей как нижняя сумма оплаты за секретные сведения, — усмехнулся Синицын.
— За особо важные вещи, как эта карта, я плачу триста. Я же сказал, что сам буду определять ценность и стоимость каждой информации.
— Почему же за эту карту триста, а не шестьсот, к примеру? — не понял Ефим Львович.
— Тут не обозначены районы Сибири, где также, по моим сведениям, растет сопротивление новой власти. Если будут прибавлены и сибирские районы, я заплачу еще триста.
— Не густо, — выпустив несколько красивых колечек дыма, вздохнул подполковник.
— А сколько вы получаете у себя в Военконтроле?
— Какая разница?! — проворчал Синицын. — Конечно, меньше. Гроши. Но, работая на тебя, мы рискуем жизнью. Если нас разоблачат, к стенке поставят без разговоров.
— Я понимаю, — помолчав, проговорил Каламатиано. — Я бы сам за все платил больше. Но пока я ограничен этими, утвержденными, увы, не мной тарифными ставками. Единственно, что я могу пообещать, это не занижать их и стараться платить вам как можно больше. А кроме того, я надеюсь, что для вас эта работа не только бизнес и способ заработка? — Ксенофон Дмитриевич улыбнулся и пристально посмотрел на Синицына и Ясеневского.
— Мне вообще не нужны деньги! — неожиданно заявил Петя. — Я готов бесплатно работать, лишь бы большевики исчезли из нашей жизни!
— Тебе не нужны, а матери пригодятся, — обрезал его подполковник.
Вошла Аглая Николаевна, принесла хлеб, селедку, масло и картошку, прервав обсуждение секретных вопросов. За это время она успела припудриться и напомадить губы. Синицын сразу же помрачнел, заметив это.
Общий разговор с ее появлением как-то не вязался. Аглая Николаевна, почувствовав, как все сразу замолчали, заинтересовалась, чем занимается американский гражданин Каламатиано в России Он рассказал ей об организации Информационного бюро при американском консульстве.
— Но я так поняла, что Ефим Львович и Петя собираются помогать вам в вашей работе?
— Да, я получил их согласие.
— Но они же никогда не занимались журналистикой и писать совсем не умеют? — удивилась она.
— Это не важно, — улыбнулся Ксенофон Дмитриевич.
— Но как же не важно? — не поняла Аглая Николаевна. — Правда, Петенька писал замечательные сочинения в гимназии, и я очень хотела, чтоб он стал гуманитарием…
— Мама, при чем тут мои сочинения? — перебил ее Петр.
— Я, наверное, что-то не понимаю, объясните мне! — настаивала Леснсвская. — Ведь Информационное бюро — это нечто вроде газеты?..
Синицын, махнув сразу, одну за другой, три рюмки водки, теперь с любопытством наблюдал, как вывернется Каламатиано из этой ситуации.
— У нас американское Бюро, и мы все тексты русских авторов будем переводить на английский, а на этот случай у нас есть квалифицированные английские переводчики, они позаботятся и о литературном слоге, для меня же главное сама информация, — объяснил Ксенофон Дмитриевич, — чтобы она была интересной и содержательной.
— Ах да, я же совсем забыла, что у вас американское Бюро! — просияв, обрадовалась Аглая Николаевна. — Вот видишь, Петенька, Ксенофон Дмитриевич мне все толково объяснил, а ты почему-то сердишься.
— Я не сержусь.
— А вы хорошо говорите по-русски, Ксенофон Дмитриевич. Совсем без акцента.
— У меня мать была русская. Поэтому русский язык я, как говорят, впитал с молоком матери.
— Давайте лучше выпьем. — Синицын наполнил фужер Аглаи Николаевны, поднялся и по-гусарски оттянул локоток. — Давайте выпьем за чудную женщину, Аглаю Николаевну, за ее небесную красоту, как пишут поэты!
— Не надо, Ефим Львович, — с грустью проговорила хозяйка. — Ну зачем вы?
— Нет, надо! Скажи, Ксенофон! Ты у нас, как главный редактор Бюро, обязан сказать красочно, с чувством! — иронически поддел его Синицын.
— Ефим Львович прав, — поднимаясь, проговорил Каламатиано и с нежностью взглянул на Аглаю Николаевну. — Я тоже ослеплен и сражен вашей красотой. Она действительно неземного происхождения. За вас!