Владислав Романов – Первый шпион Америки (страница 20)

Каламатиано улыбнулся своей обычной, немного застенчивой улыбкой, которая как бы говорила: я вовсе не хочу обострять наши отношения, поэтому и предлагаю вам принять эти условия. Дело есть дело.

— Хм… — Девитт снова засунул потухшую сигару в рот и беспокойно заерзал в кресле. Не выдержав, он вытащил из стола зажигалку и прикурил, облизывая полные губы и сверля зеленоватыми глазками своего нового подчиненного, кандидатуру которого он с определенными трудностями утвердил у посла и в Госдепе, и вот первые сюрпризы: робкий и стеснительный коммерсант начинает не только круто забирать руль в свою сторону, но уже ставит условия.

— Вас что-то смущает, Девитт?

— Нет-нет, я думаю, вы правы, Ксенофон, — помедлив, закивал Пул, отметив, сколь ловко этот грек подвел весь разговор к возможному провалу и не оставил консулу возможности что-либо ему возразить. — Спасибо, что указали на мой промах…

Пул очень не любил признаваться в своих ошибках и всегда гордился своей интуицией, а тут она его подвела, и незнакомый стойкостями разведывательной работы новичок преподнес ему первую пилюлю. Девитт даже поморщился, подавляя раздражение и понимая, что грубый приказной тон в таких делах пользы никому не принесет.

— Вы правы, в деловых отношениях никакая субординация не нужна. Признаю, возможно, я несколько погорячился и в отношениях с новой властью. — Надо отдать должное Пулу, который с первых же дней революции прозорливо усмотрел, сколь вероломно поведут себя большевики, и стоял за проведение не политики переговоров и поиска взаимных компромиссов, а за жесткую борьбу с новым режимом. — В ближайшие дни я постараюсь исправить эту ошибку. Чичерин сам просится со мной побеседовать. Хочу также вас поздравить с тем, что вы начали активно работать, и с появлением в наших рядах номера двенадцатого… — Пул выпустил кольцо дыма и подумал, что если Каламатиано по своей наивности навербует в свои ряды чекистов, то вздернут не только этого взбалмошного грека, но и его, Девитта. Даже консульская броня не поможет. «Хотя, с другой стороны, я же сам предложил ему эту систему, при которой первый знает второго, второй третьего, а третий уже незнаком с первым. Тогда при провале распадется лишь одно звено, а остальные уцелеют…»

— Это было бы очень важно для успеха всей будущей работы, — поддержал консула Каламатиано.

— Если номер двенадцатый, как вы его характеризуете, столь ценный агент, то у нас все неплохо получится! — неожиданно улыбнулся Девитт, поднялся, достал из резного шкафа бутылочку виски. — Не возражаете?

— Пара глотков не повредит, — улыбнулся Ксенофон Дмитриевич.

Пул налил им обоим по четверти стакана, пододвинул к Каламатиано коробку с сигарами. Девитт любил пропустить один-другой стаканчик виски. Ксенофон Дмитриевич взял сигару, провел ею перед носом, вдыхая аромат.

— Я отрегулировал вопрос с оплатой нашим будущим агентам. Вот разрешение Госдепа на финансирование Бюро и расценки, — он протянул Ксенофону Дмитриевичу бумагу. — Они выглядят более чем скромно по мировым меркам, война пожирает много денег из бюджета, но многие из русских готовы сражаться за идею. Кроме того, мы тоже сможем организовать систему пайков и немного подкармливать наших рыцарей плаща и кинжала. Это в дополнение к этим скромным денежным премиям. Я знаю, что французы, к примеру, ухитряются вообще ничего не платить. У нас так вопрос не стоит, и я надеюсь, наша сеть будет работать эффективнее.

— Я тоже надеюсь, — отозвался Ксенофон Дмитриевич, просматривая бумагу': суммы «гонораров» были действительно небольшие, тысяча рублей — предельная, но больших ограничений не было, и даже этими деньгами можно было варьировать так, чтобы все были довольны.

— Вы в отличие от меня большой профи в денежных вопросах и сами сумеете установить четкие тарифы за каждое донесение, поэтому тут я полностью вам доверяю и вмешиваться не буду, — проговорил Пул. — А вот стратегию и тактику действий будем обсуждать совместно. Я бы не хотел даже пару месяцев провести здесь в Бутырках. Хочу вам сказать, Ксенофон, что из всех, с кем вы уже встречаетесь или будете встречаться, кроме меня, никому больше доверять не стоит. Свое доверие вам я уже подтвердил тем, что Госдепартамент нашей страны взял вас на службу. По моей рекомендации, заметьте, поэтому я как бы и несу за вас ответственность, вы же с первых шагов начали заявлять о некой автономии. Если говорить откровенно, меня это не столько настораживает, сколько пугает.

Повисла пауза. Доводы Пула были убедительны, и Каламатиано в душе с ними согласился.

— Давайте тогда вот о чем договоримся, Девитт. Я покажу вам списки всех наших агентов, но после того, как сложится вся сеть, и мы ее сразу целиком обсудим, как по количеству людей, направлениям будущей работы, так и по отдельным персоналиям. О каждом из них я буду иметь исчерпывающие характеристики к тому времени, чтобы ответить на любой ваш вопрос. — Каламатиано улыбнулся.

Девитт не без уважения посмотрел на Ксенофона. «Что ни говори, а деловая хватка у него есть, и тут я не ошибся», — подумал он. Пул знал о его дружбе с Рейли и Дикки, как и то, что оба считались профессионалами в своем деле. «Если только обнаружится, что я нанял на работу агента русской, английской или, не дай Бог, немецкой разведки, меня собственные власти сожрут с потрохами! Боже, что за время, никому нельзя верить. Никому!» — вздохнул консул.

— Хорошо, договорились. Вы умеете убеждать. — Пул предложил подлить собеседнику виски, но Ксенофон Дмитриевич отказался. — Как там поживает наш великий полковник Робинс? Горюет, что покидает Москву? — переводя разговор в другое русло, спросил консул.

— Москва ему так полюбилась, что он надеется к лету вернуться.

— Вот как? — удивился Девитт. — А я знаю, что он уже дал согласие поехать на другой материк со своей крестовой миссией. Забавное известие.

— Вы же знаете Рея. У него желания и проекты возникают ежеминутно, — усмехнулся Каламатиано.

— Я бы так не сказал, — осторожно произнес Пул. — Хочу заметить, что при всем азарте, темпераменте, иногда несколько искусственном, нарочитом, он больше аналитик, нежели дитя. С ним очень легко ошибиться. Я ему не раз говорил, что разведка в его лице потеряла великий талант. У него есть только одно качество, которое мне не нравится: напор, натиск, граничащий подчас с хамством и беспардонностью. Научить его джентльменскому лоску почти невозможно. Его милая жена, чрезвычайно деликатное создание, уживается с ним лишь потому, что годами его не видит. Хотя считается, что для военного человека это положительный момент. Он оригинальная личность…

Не успел Пул произнести эти слова, как в кабинет ворвался сам Робинс.

— Привет, мистер консул! — громоподобно прорычал он, выбросив вверх руку, как это делали римские легионеры, приветствуя друг друга. — А я нашего грека обыскался. Ты же сам просил поднатаскать его в плане русских связей, а теперь держишь взаперти, как жену, и угощаешь этим дрянным пойлом! — беря со стола отличное виски «Белая лошадь» и наливая себе полстакана, упрекнул он Пула.

Девитт покраснел, не зная, как реагировать на эти солдафонские шутки полковника.

— Я ни о чем таком тебя не просил, у Ксенофона достаточно своих связей, — оправдываясь, забормотал Пул.

— Ну ладно, ладно, я его забираю! — Он отхлебнул виски и поморщился: — Я же говорил: гадость! — и залпом опрокинул стаканчик. — Я вообще не понимаю, Ксенофон, о чем с мистером Пулом можно говорить? Его любимое занятие сидеть в большой канцелярии за столом, принимать посетителей и разъяснять им правила поведения в чужой стране. Он тебе, наверное, об этом сейчас и талдычил: как ему тяжело, Мэдрин болеет и все взвалил на него. А? Точно! — загорелся полковник и, не дождавшись ответа, засмеялся, сотрясаясь всем телом.

К чести Пула, он не обиделся на этот грубый выпад, а захихикал вместе с ним.

— Ну вот видишь, я угадал! Угадал! — уже переходя на раскатистый, рокочущий хохот, погрозил указательным пальцем консулу Робинс.

— Угадал, — кивнул Девитт, посасывая потухшую сигару.

— А раз угадал, то Ксенофона забираю! — резюмировал он. — Пошли!

Каламатиано нерешительно посмотрел на Пула.

— Идите, Ксенофон, мы вроде бы все вопросы с вами обсудили, а у меня действительно гора бумажной работы. — Консул пододвинул к себе стопу документов. — Когда уезжаешь, Рей?

— Думаю, скоро, на днях. Что-то надо будет передать госсекретарю?

— Конечно.

— Всегда к вашим услугам, господин консул. — Рей исполнил изящный французский реверанс. — Будьте здоровы, как говорят у нас в России!

— Я подготовил то, о чем мы говорили, — поднявшись, сказал Каламатиано, протягивая Пулу записку. — Если что-то потребуется скорректировать или дополнить, я сделаю.

Это была записка о положении с продовольствием в Москве. Каламатиано указал в ней о перебоях с хлебом в столице, очередях за хлебом, о том, что продукты в основном люди покупают на черных рынках. Пайки скудные, и не всегда даже их хватает на всех. Каждый обыватель с утра устремляется на железнодорожные вокзалы, чтобы ехать в деревню, ибо только там еще можно купить продукты более-менее дешево. «Стремительно падает заготовка зерна. Крестьяне просто не хотят отдавать хлеб, предчувствуя будущий голод. Если в ноябре 1917-го было заготовлено 641 тысяча тонн для обеспечения городских жителей хлебом, то в январе 18-го — только 46, а в апреле будет и того меньше. Правительство вынуждено переходить на систему карточек и пайков, кои установлены уже по четырем категориям и строятся по классовому признаку: первая — для рабочих тяжелого физического труда, четвертая — для нетрудовых элементов, под которыми значатся больные, старики и дети. Но прожить на паек не только четвертой, но и первой категории семье из четырех человек, каковая считается средней в России, практически невозможно. Рабочие получают полфунта хлеба в день, фунт сахара в месяц, полфунта жиров и четыре фунта селедки довольно плохого качества. Кулацкие и буржуазные элементы пайков вообще лишены.