Владислав Романов – Первый шпион Америки (страница 12)

— Хорошо, я согласен, — проговорил Локкарт.

— Пожмите с Жаком друг другу руки и дайте мне слово, что такой отряд к июлю будет! Я сам приеду, чтобы сражаться в нем.

— Хорошо, договорились! — кивнул Роберт.

— Пожмите друг другу руки! — приказал Робинс.

Жак и Роберт пожали друг другу руки.

— И ты, Ксенофон!

Каламатиано безропотно и вяло пожал руки Локкарту и Садулю.

— А теперь дайте слово, что вы создадите такой отряд! — потребовал Рей.

— Но это, честное слово, господа, просто смешно, — начал было Локкарт, но Мура легко сжала его локоть.

— Я обещаю! — проникновенно сказал Садуль.

Робинс обратил свой взор к Локкарту, но Роберт не собирался давать глупых обещаний, заведомо зная, что исполнять их не намерен. Мария Игнатьевна уже чувствовала, что начнется второй раунд этого дурацкого поединка, и с мольбой посмотрела на Локкарта.

— Ну хорошо, я обещаю, раз ты этого хочешь, Рей, но в душе я…

— Бобби, я тебя умоляю! — мученически выговорила Мура. — Давайте лучше выпьем, господа!

— Ура! — рявкнул полковник с такой мощью, что с соседних столиков стали на них оглядываться.

— Мы привлекаем внимание» — проговорила Мура.

— Вот и прекрасно! В этом и состоит блестящая идея Жака: привлечь к России, к Ленину взоры всех передовых людей мира! И тогда паршивые немцы запрутся в свой Рур и будут жрать каменный уголь! — Робинс расхохотался, радуясь своей шутке. — Выпьем за это, господа! А ты, Ксенофон, свидетель и вдохновитель этой идеи! Поэтому, как только кто-то из них забудет, что должен создать отряд, ты приходи в четыре часа ночи, поднимай его с постели и тычь мордой в свое обещание. Мы все кровью расписались под ним! Ура! — уже более спокойно сказал Рей.

— Ура! — поддержал его капитан Садуль.

Все выпили. Откуда-то возник официант, которого полковник сурово отчитал за то, что тот так поздно принес водку и шампанское: они даже не смогли выпить по полной за важную идею. Робинс отпустил его, заказав себе порцию отбивных и приказав ему неотлучно находиться рядом. Полковник снова наполнил рюмки и фужер Муры, которая пила шампанское, заставив всех выпить еще раз уже за то историческое событие, которое произошло в «Яре».

— История украсит фасад этого ресторана мемориальной доской, на которой будут написаны наши имена! — пророчески произнес Рей.

— И мое тоже будет? — не без иронии спросила Мура.

— А как же! — заулыбался Робинс.

Мура, пригубив бокал, положила ладонь на руку Локкарта и нежно заглянула ему в глаза: она уже поняла, что выхода цыган ей не дождаться. Роберт кивнул в ответ.

— Нам пора, Рей, — сказал он.

— Да вечер только начинается, ребята! — воскликнул Робинс. — Кто знает, когда теперь увидимся.

— Как это — кто знает?! — поднимаясь, удивился Локкарт. — Ты же приедешь воевать в наш отряд.

— Обязательно! — отрапортовал Робинс.

Они дружески обнялись. Роберт крепко пожал руку Каламатиано.

— Мы снимаем квартиру в Хлебном переулке, дом 19, — сообщил Локкарт. — Заходите, будем рады.

— Обязательно заходите! — кокетливо отозвалась Мура. — Расскажете про Россию.

— Вы ее лучше знаете, — поцеловав ей руку, ответил Ксенофон Дмитриевич.

Локкарт и Мура ушли. Полковник наполнил рюмки.

— Не люблю паршивых интеллигентов с претензией на голубую кровь, — хмурясь, проговорил Робинс. — Зачем только он приперся в Москву? Только ради того, чтобы получить звание посла?! Или потискать дамочек на обломках старого мира, а потом всем рассказывать про свои подвиги? Только не ту дамочку для этого выбрал! Ну, за вас, ребята! Вот на вас я надеюсь и завидую, что вы здесь остаетесь. Тебе, Ксенофон, надо обязательно познакомиться с Лениным и Троцким. Жак сведет с этими отличными ребятами. Сведешь, Жак?

— Конечно, — кивнул Садуль.

— Неужели я все это вижу в последний раз? — с детской восторженностью проговорил Рей, и на его глаза навернулись слезы.

Полковник бросил затуманенный взгляд на переполненный зал, на цыган, которые только что появились, начиная настоящий вечер в «Ярс», заперебирали струнами, пестрые цыганки двинулись по залу, высматривая тех, кто не пожалеет бросить сотенную ради огненного взора и надрывного романса. Каламатиано наблюдал эту сцену не в первый раз и пожалел, что не ушел с Мурой и Локкартом. Они наверняка бы затащили его к себе, и он с удовольствием бы посидел за их тихим столом. Ему, как ни странно, хотелось поболтать с Мурой. Она не так одержима политикой, но зато умеет глубоко и тонко чувствовать, и ее суждения наверняка интересны и своеобразны. С Робертом Каламатиано несколько раз встречался до революции, разговаривал по деловым вопросам, но дружеских отношений так и не возникло. «У англичан совсем другая температура души, — не раз говорил ему Региш. — У них и мозги другие, и строение тела. Жизнь на острове — дьявольская штука!»

— До чего я не люблю англичан! — наливая всем водки и точно разгадав тайные мысли Ксенофона Дмитриевича, неожиданно проговорил Робинс. — Давай, Жак, выпьем за Ксенофона! Он хоть и грек, но душа у него совсем другая, русская, чувствительная, чистая! Ты держись за него!

5

Каламатиано вернулся домой в три часа ночи. Робинс, самый стойкий, несмотря на огромное количество выпитой им водки, всех развез на извозчике по домам и даже уговаривал выпить еще по стаканчику у него в гостинице, но Ксенофон Дмитриевич решительно отказался и правильно сделал: жена не спала, поджидая его. Время было тревожное, и ее мучили всякие дурные предчувствия. А едва он вошел в дом и поцеловал ее, как она тотчас заснула. Ему же не спалось. Он прилег на диван в кабинете, мысленно возвращаясь к Муре и Локкарту, странной парс, с которой судьба неожиданно свела его, хотя о каждом из них он знал еще раньше, до этой встречи.

Старый приятель Ксенофона Дмитриевича грек Ликкиардопуло, работавший в Московском Художественном театре и переводивший с английского, тоже, кстати, немецкий шпион (а может быть, и английский), еще до революции рассказывал Каламатиано, что перед войной у Муры был большой роман в Германии с кайзером Вильгельмом и его разведкой. Муж Муры Иван Александрович Бенкендорф, дальний родственник российского посла в Англии, в 1912 году получил должность секретаря при русском посольстве в Берлине, куда Ликки, как звал своего приятеля Каламатиано, уже ездил в 15—16-м годах под видом греческого купца, и Каламатиано давал ему подробные консультации относительно бизнеса и даже рекомендовал его своим деловым партнерам в Германии. Возвращаясь из этих поездок, Ликки непременно посещал Ксенофона Дмитриевича, привозя несколько бутылочек доброго немецкого вина и потешая друга за приятной беседой всякими забавными историями из бюргерской жизни. Одна из них касалась и Муры, которую хорошо помнили в Берлине. Ликки не говорил, что она шпионка и продолжает работать на германскую разведку. Он только упомянул про ее роман с кайзером и разведкой, а умный человек сам догадается, что это за роман, который не так просто потом разорвать. Это крест пожизненный.

Ликки давно и хорошо знал и Локкарта, еще с 1912 года, когда Роберта направили в Москву работать в консульство и он быстро из рядового сотрудника превратился сначала в вице-, а потом и в генерального консула, став заметным человеком в первопрестольной. Каламатиано сам часто его видел в «Праге» то с графом, писателем Алексеем Толстым, то со знаменитым в те годы актером Михаилом Чеховым, то с русской кинодивой Верой Холодной. Генконсул то обедал со Станиславским, то катил на тройке с городским головой Челноковым, то засиживался в «Летучей мыши» Балиева, с кем тоже был знаком накоротке. Английское консульство находилось у Красных ворот, и у Локкарта вошло в привычку говорить: «Я к Красным», он и не подозревал, что это выражение приобретет для него столь символическое значение.

Приехав в Москву, как и полагается дипломату, с женой, австралийкой Джейн Тернер, он, появляясь с ней на официальных раутах, редко брал ее на дружеские вечеринки, которые зачастую заканчивались под утро. Роберт купил себе бобровую шапку и широкую шубу с бобровым воротникам, в чем щеголяли обычно богатые, внезапно преуспевшие артисты, завел вскоре себе молоденькую красивую русскую подружку, открыто появляясь с ней зимой на Патриарших прудах, куда все ходили кататься на коньках, а летом их часто видели на теннисном корте. Теннис и коньки также составляли часть повседневной жизни аристократов и богемы, и Локкарт быстро вписался в эту среду. В силу своего дипломатического положения он старался не афишировать перед всеми интимную близость их отношений, и о его любовной связи знали всего несколько человек, в том числе и Ликки, которому Локкарт поверял многие тайны. Приезжая домой под утро, он оправдывался перед Джейн особенностями русской национальной жизни: так принято, весь московский бомонд предпочитает ночные увеселения, а где еще можно непосредственно из первых уст узнать все новости. Говоря это, он садился за рабочий стол и сочинял очередное донесение, как бы давая жене понять, что лишь жестокая необходимость диктует столь изнурительный стиль жизни.

Джейн, конечно же, догадывалась, это нельзя было не почувствовать по блеску глаз, еле уловимому запаху чужих духов, который он приносил с собой, но в то время ей было не до развлечений: она носила во чреве будущего ребенка и утешала себя одной мыслью: у всех мужчин так, когда женщина рожает, в это время она дурнеет, и они смотрят на сторону. Но когда появится малыш, вес переменится. Роды прошли неудачно: ребенок родился мертвым, а Джейн сама чуть не умерла от родовой горячки. Локкарт на время расстался с подружкой, тяжело переживая смерть первенца, и отвез жену обратно в Лондон.