Владислав Романов – Нефертити (страница 81)

Она помедлила и кивнула. Потом поднялась, двинулась к двери, на мгновение остановилась, словно о чём-то забыла упомянуть, но так и не отважившись, двинулась дальше, однако Азылык сам её окликнул:

— Ведь вы хотели спросить о будущем ребёнке, ваша светлость, вы снова беременны?

Нефертити обернулась, кивнула и долго с мольбой смотрела на Азылыка, словно от него сейчас зависело, кто родится: мальчик или девочка. Оракул не выдержал её взгляда и опустил голову. Ему нечем было утешить царицу. И она всё поняла, даже попыталась улыбнуться и, сохраняя достоинство, вышла из его покоев.

Шуад уже полчаса назад закончил занятия с дочерьми фараона и с нетерпением поджидал царицу, которой передавал читать новые главы «Книги истин». Отдавая, он просил не показывать их супругу и был вынужден кратко рассказать о том, что случилось с книгой, которую она читала раньше.

— Но ведь она была такой интересной, такой нужной, и мой муж сам хвалил её! — недоумевала царица. — Что случилось?

— Если б я знал, ваша светлость. Но лучше не заговаривать об этом с его величеством. Я бы не хотел...

Старую книгу он переписал полностью, не помня ни ночей, ни дней, забывая о еде и питье. Помимо книги ему приходилось изобретать программы и ритуалы всех божественных празднеств заново, так, чтобы главенствующим в них был бог Атон, а все остальные составляли его свиту. Двое писцов трудились без устали, рассылая указания жрецам во все города державы. В таком жутком напряжении жрец никогда ещё не жил и никогда ещё так самозабвенно не творил.

Жрец ведал, что Нефертити уже не имела того влияния на мужа, которое могло бы хоть что-то изменить, но всё же это была единственная надежда. Увидев царицу, спешащую по террасе первого этажа, Шуад помчался ей навстречу.

За последние десять лет он ещё больше растолстел, обрюзг, его круглое, подобное полной луне лицо утратило свою живость, стало рыхлым и почему-то очень печальным. Лишь глазки ещё иногда поблескивали, когда он работал над книгой или слышал новую необычную притчу. В эти мгновения он становился даже привлекателен.

— Здравствуйте, ваша светлость! А я тут поджидал вас! — он поклонился супруге фараона, с трудом переводя дух, и смешно засеменил рядом, всем своим видом стараясь напомнить, что они хотели поговорить о книге.

— Что-нибудь с девочками? — спросила на ходу Нефертити.

— Нет-нет, они всё быстро схватывают, особенно Анхсенпа, она такая любознательная, сегодня написала: «Я очень люблю нашего мудрого фараона», сама, без всякой помощи. Она так похожа на вас, что я иногда вздрагиваю, я ведь помню те дни, когда вы ещё только приходили в бассейн, я там рядом занимался с наследником, мы делали перерыв, и он выбегал окунуться в бассейне...

Нефертити вдруг остановилась, закрыла лицо руками и разрыдалась. Всё произошло так внезапно, что Шуад не мог вымолвить ни слова, не понимая, что послужило причиной этих рыданий. Он начал лихорадочно вспоминать, о чём только что говорил, и не смог ничего внятного припомнить. Царица так сильно рыдала, что слёзы струйками текли по её сомкнутым тонким пальцам, и Шуад уже готов был предположить самое худшее: вторжение хеттов, смерть фараона или конец света. Но как об этом спросишь? Жрец то открывал мясистый рот, то закрывал его, будучи не в силах подобрать нужные слова.

Они находились совсем радом с тронным залом фараона, и двое телохранителей, стоявших снаружи, извещали о том, что правитель на месте, с кем-то беседует, а значит, может в любой момент выйти и увидеть забавную картину: жрец стоит с царицей, а та рыдает взахлёб. Даже телохранители стали коситься. А что делать Шуаду? Бросить её и сбежать? Вот уж глупо. Тем более, что он надеется на её помощь.

Нефертити вдруг успокоилась, встряхнула головой, отвернулась, чтоб утереть слёзы. Шумно вздохнула.

— Извини, — пробормотала она.

Жрец вдруг вспомнил, что начал рассказывать об Анхсенпе, её сообразительности, а потом почему-то перекинулся на историю знакомства Нефертити с Эхнатоном. Так что же расстроило царицу? Её третья дочь или крупная ссора с властителем?

— Так о чём ты говорил?

— Я? — удивился Шуад. — Да почти ни о чём. Девочки пробовали написать самостоятельно несколько фраз, и Анхсенпа составила забавное выражение: «Я очень люблю нашего мудрого...»

— Помолчи! — оборвала его Нефертити.

Жрец с удивлением посмотрел на неё.

— Извини, Шуад, извини! Я прочитала новые главы из твоей книги, прочитала сразу же, не могла оторваться, это так замечательно, так глубоко, так тонко, что я целую ночь не могла уснуть, мне хотелось с кем-то поделиться этим, а ты запретил рассказывать мужу, и я даже не знала, с кем мне поделиться. Это так ужасно, когда не с кем поделиться! Правда? — она столь страстно выплеснула все эти слова, что жрец смутился от таких похвал. — Ты такой чувствительный, одарённый, поэтому новые главы написаны совсем по-другому, в них чувствуется настоящий ум, мудрость, прозорливость. А когда открываешь для себя что-то новое, то очень хочется с кем-то поделиться! С тобой случалось такое?

Он кивнул, поглядывая по сторонам и страшась, что такой важный разговор происходит радом с тронным залом, где их могут подслушать, и вряд ли Эхнатону понравятся слова царицы. Но Нефертити не обращала на это никакого внимания и не собиралась никуда уходить.

— Это ужасно, когда не с кем поделиться, — с грустью повторила она. — В целой державе не с кем поделиться мудрыми истинами.

— Да, так бывает.

— А что ты мне хотел рассказать про девочек? — спросила она.

У Шуада от удивления открылся рот.

— Так ты говорил, девочки составляют целые фразы? — заулыбалась Нефертити, словно они только что встретились.

Жрец кивнул.

Через полчаса царица сидела рядом с Анхсенпой, гладила её по руке, волосам, худеньким плечам, ощущая нежную шелковистую кожу и ведя с дочерью тихую беседу:

— Это очень хороший брак. Папа ещё молод, силён, ты станешь царицей и родишь ему наследника...

— Да, он мне так и говорил.

— А вы уже разговаривали?

— Конечно.

— И ты дала согласие?

— Да, мама. Он же мой отец. И фараон. Я ведь не могла его ослушаться, правда?

Нефертити кивнула. Они обе помолчали. Анхсенпа с облегчением вздохнула.

— Да, ещё мне папа говорил, ты должна мне что-то очень важное рассказать... — дочь запнулась, и краска смущения залила её лицо. — Ты понимаешь, о чём я? Ну всякие тайны, когда новобрачные ложатся в постель и между ними что-то происходит. Там ведь что-то происходит?

Мать кивнула. У Анхсенпы таким бешеным огнём полыхали глаза, что прожигали царицу насквозь.

— А что там происходит?

— Я тебе обо всём расскажу, не беспокойся! — она погладила её по голове. — У тебя всё будет хорошо.

— Я буду счастлива?

— Ты будешь счастлива! Разве я могу допустить, чтобы ты у меня была несчастлива, — Нефертити крепко обняла дочь, прижалась к ней щекой, прикусила губу, сдерживая слёзы, но они всё равно прочертили две тёмные полосы на лице. — Ты станешь самой счастливой девушкой на свете!

— Мама, ты что, плачешь?! — удивилась Анхсенпа и, отстранившись, нахмурила брови.

— Это от радости. Когда за кого-то очень переживаешь и радуешься, то всегда плачешь!

— Вот уж никогда не слышала! Наоборот, когда радуешься — смеёшься, а печалишься — плачешь, — состроив недоумённую гримасу, проговорила принцесса.

— Ты ещё о многом не слышала. На белом свете много такого, о чём и я не слышала. Мы ведь только две маленькие песчинки этого огромного мира. Ты и пустыню ещё не видела, и море, и горы, и белые снега, и непроходимые чащи, и диких зверей, и много-много других вещей. Потому и не слышала, что плачут от радости...

— Значит, ты на меня не сердишься?

— За что? — удивилась царица.

— Но ведь папа был твой, а теперь будет мой. Тебе не жалко?

— Мне для тебя ничего не жалко! Я готова всё, что у меня есть, отдать тебе, лишь бы ты была счастлива! Мне хочется только этого!

Нефертити снова не смогла сдержать слёз.

— Мамочка, успокойся, я буду счастлива! — нахмурилась Анхсенпа. — Я тебе обещаю! Ну, перестань плакать, моя маленькая, моя хорошая, моя любимая, моя единственная мамочка! Я тебя так люблю! Ну перестань плакать, иначе я тоже заплачу! Ну мамочка!

Анхсенпа намеренно громко зашмыгала носом, и две слезинки выкатились из глаз.

— Всё, всё, я больше не буду, всё!

Они крепко обнялись и долго-долго не разжимали объятий.

Эпилог

Шуад возвращался домой подавленный. Он понимал, что между царственными супругами совсем нет былой любви, нет и мира, а потому искать защиты у царицы нет никакого смысла, и все его старания собрать большую книгу истин никому не нужны. Да и есть ли они в жизни?

Уходя из дворца, он по привычке заглянул к Азылыку, который рассказал ему не одну занимательную притчу, дабы поприветствовать великого оракула, и тот, состроив хитрющую улыбку, вдруг поманил его к себе. Жрец подошёл. Оракул заставил толстяка наклониться.

— Ну как, теперь постиг, в чём истина? — усмехнувшись, прохрипел кассит.

— Я от неё ныне ещё дальше, чем был в начале пути, — с грустью признался Шуад.

— А я узнал! — радостно сообщил он и, помолчав, с гордостью прорычал прямо в ухо: — Истина в том, что её нельзя познать до конца!

Что ж, может быть, оракул и прав, и это единственная правда, в которой нельзя усомниться.