Владислав Романов – Нефертити (страница 75)

— У вас, я вижу, другая точка зрения? — спросил Сулла.

— Но один мог быть и Амон-Ра, — осторожно проговорил Неферт. — И что значит один? Небо не равно земле, ветер не означает дождь. Один не в силах управлять всем на свете. У фараона десятки советников. Отними их у него, и держава рухнет.

— А может ли советник управлять фараоном? — мгновенно зацепился оракул, и Неферт с недоумением взглянул на него. — Эхнатон теперь слушается только Азылыка. Хотя отчасти я благодарен дерзкому касситу! Я вернулся сюда и нашёл себя, своё призвание!

— Это тот кассит, который разгадал семь лет изобилия, а потом семь лет засухи? — переспросил жрец.

— Да, вроде тот самый, — поморщившись, сказал Сулла. — Хотя растолковал сон фараону, насколько я помню, первый царедворец!

— Не без подсказки дядюшки, — уточнил Неферт. — Вот и получается, что дерзкий кассит спас державу. Если бы вы тогда её спасли, к вам бы точно так же ныне прислушивались.

Оракул, ожидавший, что опальный жрец примет его, как родного сына — приглашение на обед всё же что-то значило, — вдруг потускнел, не прикоснулся ни к сыру, ни к лепёшке, не стал есть и печёную рыбу, поглядывая в сторону двери. Неферт хорошо знал самолюбивый нрав молодого звездочёта и укалывал намеренно, пытаясь понять одно: не подослал ли его тот же кассит как лазутчика? И без того ходило немало разговоров о его, Неферта, особой и тайной миссии объединителя всех сторонников старых богов и старой столицы. От некоторых крупных купцов бывший Верховный жрец даже брал некоторое количество серебра на поиски средств воздействия на Эхнатона, но ничего предпринимать не собирался. Однако вскоре серебро потекло рекой, всем хотелось быстрого возврата прежней жизни, а торговцы народ расчётливый, рано или поздно они спросят, на что тратится их серебро. Вот Неферт и решил сблизиться с Суллой, который к тому же приобрёл столь невероятную известность среди жителей Фив.

— Да ты посиди, не сверли дверь взглядом, мы ведь ещё и говорить не начали. Лучше скажи-ка, что там судачат звёзды о судьбе молодого фараона? Ведь ему до тридцати немного осталось, — Неферт шумно вздохнул.

— Немного.

Настоятель молчал, ожидая, что скажет оракул.

— И до тридцати линия судьбы правителя прослеживается очень хорошо, звёзды к нему благосклонны, все его начинания удачны, ему везёт и в личной жизни. Но после тридцати линия судьбы резко пресекается, и продолжения её я так и не нашёл.

Неферт с улыбкой взглянул на оракула.

— Я перекопал десятки книг и звёздных таблиц, пытаясь отыскать разгадку, но всё впустую. Хотя внешне властитель здоров, и ничто пока не предсказывает его гибель от болезни или подосланного убийцы. Мне неведомо, почему обрывается линия судьбы. Обрывается, и всё. Кстати, и на ладони фараона точно такой же резкий обрыв. Это самая большая загадка для меня!

— Он родился болезненным, я помню, — жрец задумался. — Тиу сама прибегала ко мне, просила молить Амона, боялась, что наследник не выживет. У него были какие-то сердечные спазмы. Внешне это никак не проявляется. И Сирак мне о том же говорил. А потом где-то между третьим и четвёртым годом после рождения всё повторилось. Меня пригласил Аменхетеп Третий, наследнику было очень плохо, он не дышал, а как-то судорожно заглатывал воздух, губы полнились слюной, дрожали, ему что-то мешало вдохнуть полной грудью, и смотреть на него без страха было нельзя. Сирак тоже ничего не мог сделать, и мы стояли вокруг этого несчастного ребёнка преисполненные ужаса и считали мгновения до кончины царевича. Но он не умер, а потом всё само как-то выправилось. Но он ведь до сих пор худой?

Сулла кивнул, потрясённый этим рассказом. Схожий случай ему попадался совсем недавно, и оракул помог одолеть тяжкий недуг ливийскому принцу. Но в этом случае звездочёт знал точные даты рождения его родителей, рисунок их линий на руках и множество других тайных подробностей, которых оракул не ведал об Эхнатоне, Тиу и её царственном первом супруге, а без них прорицателю не разгадать сложную болезнь фараона, если таковая имеется.

— Да, правитель до сих пор худой, но ни цвет лица, ни блеск глаз не свидетельствовали о тайном недуге. Да и Тиу ничего не говорила мне об этом! — помолчав, произнёс он.

— На следующий день, когда малышу стало полегче и он задышал нормально, властитель взял со всех слово, что они никому ни о чём не расскажут. Для Тиу это её сын, а потому она не захотела сообщать такие сведения постороннему...

— Но я не посторонний! — грубо прервал настоятеля Сулла.

— Этому недугу, видимо, свойственно повторение, — пропустив мимо ушей грубую реплику оракула, философски изрёк Неферт.

— Чтобы сделать такой вывод, не нужно сильно напрягать мозги, — язвительно заметил звездочёт.

Не выдержав, он разломил пополам круг сыра, схватил лепёшку и стал жадно есть, энергично двигая скулами. На его обтянутом тонкой кожей лице они походили на два мощных жернова. Большой нос и жадный извилистый рот, в котором легко пропадали огромные куски пищи, напоминали большую хищную птицу, не знающую жалости, и настоятель храма Амона-Ра, наблюдая за едой оракула, внутренне содрогнулся, представив себя полевой мышью в его когтях. Он дал знак молодому слуге, чтобы тот принёс кувшин сладкого вина и чаши. Святилище Амона стояло почти на берегу Нила, и ветерок, проникая с реки, шуршал сухими листьями в углах храма.

— Но прерывистость линии судьбы может означать и затяжную тяжёлую болезнь, года на два-три, — задумчиво добавил оракул, устав от еды и прислоняясь спиной к прохладной каменной стене. — Тогда кассит всё возьмёт в свои руки!

Слуга принёс вино, и Неферт подал Сулле знак прекратить на время разговор.

— Ты свободен, оставь нас, — бросил ему настоятель. — Во дворе много старых листьев, собери их и сожги!

— Но их ещё не так много.

— Делай, что тебе говорят!

Слуга поклонился и вышел.

— Вы чего-то опасаетесь?

— Только дураки никогда и ничего не опасаются, — насмешливо ответил жрец.

Неферта раздражали глупые вопросы Суллы. Раньше он относился к нему более уважительно, ибо те предсказания, которые делал оракул для фиванских торговцев, отличались точностью и глубиной выводов. Этот же разговор разочаровывал.

— Кассит, судя по всему, очень умён, — заметил жрец. — В отличие от других. Я его, к сожалению, совсем не знаю.

— А других, выходит, знаете?

— Других знаю.

— Ваша ирония, Неферт, не делает вам чести, — принимаясь за печёную рыбу и выбирая мелкие кости, промычал Сулла, скривив рот. — Ведь это вы, милейший, пригласили меня на эту встречу, а ведёте себя с гостем весьма непочтительно! Впрочем, вы всегда отличались нравом и настроением непостоянным, а покойный фараон Аменхетеп Третий, насколько я помню, вас даже побаивался, хотя трусливым назвать его было нельзя! Чем же вы его так запугивали?

Он даже хотел было рассмеяться, но неожиданно подавился, побледнел, стал хватать ртом воздух.

— Откройте рот!

Сулла раскрыл рот. Жрец, морщась, заглянул туда, осторожно просунул два пальца, вытащил острую, как игла, кость и, усмехнувшись, показал её оракулу.

— Я же сказал, не стоит так торопиться. Если б ты умер за моим столом, жители Фив, пожалуй, изгнали бы меня, настолько они тебя почитают!

— Если бы наш фараон слышал тебя! — с горечью проговорил Сулла.

— Ты всё ещё тоскуешь по тому, кому, если верить твоим звёздам, осталось жить лет шесть на этом свете?! — насмешливо воскликнул Неферт.

— Шесть с половиной, — посерьёзнев, уточнил Сулла. — Но я знаю, что фараон не повинен в моём изгнании. Этого потребовал Азылык. Самого же фараона можно спасти.

Жрец задумался. Боги тоже умеют мстить за своё поругание. Но вот доживёт ли он до этого светлого часа? Сулла может пригодиться и свершить много полезного, если только вышибить из него дурь, самодовольство и направить в нужную сторону. Болезнь наверняка сидит во властителе, а значит, можно её вызвать снова, и уж тогда она погубит его окончательно. В тех книгах, которые читает Сулла, несомненно написано и об этом. Должно быть написано. Это не простой недуг. Он с чем-то был связан. Сирак говорил про какие-то запахи, вызывающие быстрое удушье. Надо ещё посоветоваться со своим лекарем, он должен знать. И этого стоит засадить за книги.

— Так ты спрашивал, чем я запугал старого фараона? Это интересный вопрос. Вообще страх очень важная вещь. Он на многое открывает глаза, многое лечит, особенно непомерное самолюбие, — жрец усмехнулся, погладил заскорузлой ладонью край гладкой, отполированной годами столешницы, вырезанной из ливийского кедра. — А вокруг нас много людей, которые нуждаются в лечении страхом. Что ж, будем помогать им.

Дебора стояла перед Илиёй испуганная, подавленная, шмыгала носом и твердила одну и ту же фразу:

— Я не брала эту чашу! Я клянусь вам!

— Я верю тебе, но объясни, как это большое блюдо оказалось в твоём мешке? Кто его туда спрятал, если не ты? — улыбаясь, мягким голосом спрашивал первый царедворец.

— Я не брала это блюдо! Я клянусь вам!

Её губы дрожали, да и вся она трепетала, как лист на ветру, и царедворец с трудом сохранял невозмутимый и строгий вид, готовый кинуться к сестре и признаться во всём. Но Илия боялся, что столь неожиданное и скорое объяснение напугает бедняжку ещё больше. Он и придумал всю историю с блюдом лишь для того, чтобы вернуть Дебору и заставить её пожить в его доме. Он бы накупил ей красивых одежд, кормил каждый день досыта, дабы сгладилась худоба, познакомил с фараоном, царицей и принцессами и тогда бы признался во всём. После этого они бы поехали к их отцу, матери и братьям для счастливого примирения. С такими намерениями всё и затевалось.