Владислав Романов – Нефертити (страница 28)

Слуга не мигая несколько секунд смотрел на испуганного хозяина, усталого Азылыка с насмешливой улыбкой на устах и, сам того не ожидая, утвердительно кивнул головой.

— Ну вот! — обрадовался царедворец. — Всё в моём доме в порядке! Ступайте!

Стражники поклонились и ушли.

— Принеси-ка нам винца и поесть, Сейбу! Лука побольше для дядюшки, рыбы, мёда, орехов, словом, сам знаешь! — распорядился хозяин. — А мне мяса, какое приготовили!

— И с сегодняшнего дня ты, Сейбу, мне одному будешь служить! — лениво произнёс оракул, взглянув на Илию. — Господин твой так приказал.

— Да, я и забыл об этом, — спохватившись, покорно закивал ханаанин. — Дядюшке одному теперь служить будешь и, как мне, ему во всём повиноваться! Ступай!

Темнокожий исполин Сейбу молча поклонился и вышел. Через полчаса, когда он принёс хозяину вина, орехов и рыбы, прежняя ссора меж дядей и племянником, казалось, была позабыта навсегда, словно её и не было. Ещё через несколько минут уже шёл пир горой. Илия поднял чашу за телесную крепость дядюшки, а тот, в свою очередь, за здоровье детей племянника. Сейбу с бесстрастным лицом стоял у дверей, силясь понять, что произошло за те полчаса, что он отсутствовал, но его воображения на это не хватало.

— Но я всё же надеюсь, что завтра не начнётся сезон дождей... — собираясь уходить, улыбнулся первый царедворец.

Благодушное настроение вмиг покинуло оракула, и кислая гримаса выплыла на лицо.

— Тебе надо избавляться от страха, иначе ты пропадёшь! — с грустью проговорил прорицатель. — Ты же сообразительный паренёк, но тебе надо становиться мужчиной. Хватит бегать мальчиком по дворцу. Надо, чтоб твердели не только мускулы, но становились прочными душевные нити. А прочными — не значит твёрдыми, ибо затвердев, они становятся ломкими, и тогда такого человека легко сломать, уничтожить. Пусть они вздрагивают от лёгкого дуновения ветерка, но не рвутся при самом сильном житейском натяжении. Вот чему стоит научиться, мой милый! Ладно, иди-ка спать, а то я что-то устал ныне.

Илия поклонился, подошёл к двери, но неожиданно остановился.

— Ты жил в Хатти? — негромко спросил он.

Азылык помедлил и кивнул.

— Оракулы унюхали? — усмехнулся он.

— Они меня обвинили, что я служу Суппилулиуме и хочу разорить Египет, для того все деньги казны и перевёл на зерно. А потому, если пойдут дожди, я пропал, — голос ханаанина дрогнул.

— Все мы смертны, — вздохнул Азылык.

Сара, носившая уже третьего ребёнка, нашла мужа во внутреннем дворике. Он сидел на скамейке и смотрел на небо. Она увидела его опечаленное лицо, присела рядом и несколько мгновений молчала, не смея спросить о том, что его тревожит.

— Может быть, тебе прислать мою служанку Рахиль, чтобы она приласкала тебя? — покраснев, спросила Сара мужа и погладила себя по выпирающему животику, как бы давая понять, что сама она заняться этим не в состоянии.

— Нет, спасибо, я слишком устал сегодня, у меня даже глаза слипаются!

Он действительно засыпал. Весь день он ходил объятый тревогой, и душевные нити не выдержали этого напряжения, сдались, и сонная влага теперь заполняла душу. Он с трудом добрался до спальни, разрешил слуге снять с себя сандалии, омыть ноги и бёдра, протереть мокрым полотенцем тело и лицо и тотчас повалился на кровать, положил голову на узкий мягкий подголовник, закрыл глаза надеясь, как следует выспаться и проснуться наутро при палящем солнце, означающем начало большой засухи. Последняя фраза оракула о том, что все смертны, надежды не прибавила, но ханаанин уже не бунтовал в душе, он заранее примирился со всем, что произойдёт с ним и его родными. Илия даже закрыл глаза, но тотчас открыл их, услышав странный шорох на крыше, который напомнил ему дождь. Первый царедворец содрогнулся, подскочил, и сна как не бывало. Холодок пробежал по спине. Ханаанин выглянул во двор, вытянул руку и долго её держал, наслаждаясь сухим прохладным ветерком и ясным звёздным небом. Ему померещилось, что ветерок шуршит старой сухой листвой на крыше. Он вернулся, выпил воды и снова лёг, пожалев, что отказался от хрупкой и тонконогой Рахили. Она искренне его любила, даже сильнее, чем Сара. Её тонкие холодные пальчики, её нежность, в них заключённая, сейчас бы успокоили Илию. Сара у него умница. Она ведёт дом, следит за хозяйством, чистотой, порядком, воспитывает детей, но всегда помнит о муже, стараясь хоть чем-то услужить ему. И никогда ни в чём не упрекнёт. Она также родом из земли Ханаанской, но родилась уже в Фивах, впитав в себя дух истинной египтянки. «Ты и богиня и раба моя», — так величают возлюбленных в Египте. И в царице всегда живёт аромат рабства, который иногда так сильно возбуждает.

Илия снова закрыл глаза, вспомнив нежный лик Нефертити, пытаясь успокоиться и заснуть, но странная тревога не пускала сон в его душу. Она была столь сильна, что никакие попытки погасить её ему не удались. Глаза открывались сами собой, а уши ловили посторонние звуки. Царедворец поднялся, вышел в небольшой сад, устроенный им рядом с домом, сел на скамью под гранатовое дерево, то и дело прислушиваясь к шорохам.

Когда он уходил из дворца, правитель с сыном и гостями ещё сидели в царском столовом зале, продолжая пирование. Виночерпий, выскочивший на мгновение за новым кувшином сладкого касситского вина, каковое уже кончалось, хотя послы привезли фараону в подарок сорок двадцатилитровых глиняных амфор, шепнул по секрету, что повелитель уже пьян, дожидаться его не стоит и вряд ли он станет ныне заниматься делами. Скорее всего слуги уведут его спать, ибо сам он дойти попросту не сможет. Эта новость особой радости не принесла. Ибо с утра из-за головной боли властитель будет не в духе, и если начнётся дождь, то угроза Аменхетепа может исполниться. Старый самодержец был человеком решительным.

Илия сладко зевнул, посидев на ночном холодке, поднялся, решив вернуться в дом. Однако не успел он сделать и два шага, как несколько капель скользнули по щеке. Царедворец замер, не ожидая такого предательства, но через мгновение ещё неслышимые ухом дождевые струи коснулись лица, плеч и обнажённой спины. Он взглянул на небо, которое ещё мгновение назад ярко сверкало звёздами, и ужаснулся: большие чёрные тучи, подобно вражьим ратям, наползали с севера. Ещё через минуту дождь зашумел по крыше, постепенно усиливаясь. Несчастный толкователь вещего сна фараона пал на колени и в ужасе закрыл лицо. Он не смог сдержать рыданий, ладонью сжал себе рот, чтобы домашние его не услышали. Вспомнились слова Азылыка о том, что если боги хотят кого-то наказать, то лишают разумного понимания всех вещей и явлений. Видимо, это и есть исключение из правил. Но первому царедворцу от этого не легче: утром его повесят, ибо фараон слов на ветер не бросает.

Царевич до мельчайших подробностей помнил окончание ужина с касситскими послами, когда их с отцом скрытая вражда неожиданно выплеснулась наружу, и отец, унизив его при всех, гостях и слугах, приказал принести будущий свадебный договор, объявив, что тотчас его подпишет. Наследник вспомнил шутливые, но неожиданно оказавшиеся пророческими слова Нефертити о том, что они смогут встретиться завтра, если он за это время не женится на касситской царевне, вспомнил свой самоуверенный ответ, что он этого не допустит, и у него потемнело в глазах. Как только отец подпишет договор, отказаться от него сын Аменхетепа Третьего не сможет. Это будет равносильно разрыву всех отношений с Касситской Вавилонией и объявлению войны. Ввергать же державу в такое неслыханное бедствие способен лишь сумасшедший.

Наступило молчание, все ждали, пока слуги добегут до писцов, поторопят их и принесут договор. Касситский посол, сгорая от нетерпения, взглянул на виночерпия, потом на сосуд фараона, который был пуст, как бы прося его поскорее наполнить, и, как только слуга это сделал, поднялся, взяв слово. Он заговорил об исторической минуте, когда соединяются судьбы двух великих государств, чья дружба остановит дерзких хеттов. Мараду пел славу двум царям, Аменхетепу и своему Куригальзу Старшему, но царевич его почти не слышал, он был близок к обмороку, точно уши засыпало песком, и он боялся потерять сознание. Наследник даже не заметил, как виночерпий наполнил и его бокал, ибо по этикету все присутствующие на обеде обязаны были хотя бы пригубить сосуды. Посол говорил долго, цветисто и витиевато, а закончив радостную речь, поклонился фараону, потом царевичу и победно осушил чашу до дна. Отец также поднялся, отдал церемонный поклон, слуги с двух сторон попытались поддерживать властителя, но он резко отстранил их, выпил свой большой сосуд до дна и радостной улыбкой одарил гостей. Несколько секунд, покачиваясь, фараон стоял у стола, торжественно глядя на посла, как вдруг, не удержавшись, рухнул на пол. Все оцепенели. В этот миг, кланяясь, торопливо вошли писцы, неся тонкий папирус с иероглифами, слуги кинулись к самодержцу, пытаясь поднять его на ноги и усадить в кресло, но царевич тотчас взял инициативу в свои руки.

— Отнесите его величество в спальню и немедленно вызовите лекарей! Всех, кто и не живёт во дворце! — непререкаемым тоном приказал наследник, и слуги повиновались, отца унесли, послы же растерянно, выражая сочувствие, смотрели на него.