Владислав Романов – Месть (страница 46)

— Это ты хорошо сказал: будем жить лучше, жить веселее, — заметил Сталин. — Только я бы немного поправил: жить  с т а л о  лучше, жить  с т а л о  веселее, — он пригубил вина, взял виноградинку, разжевал.

Паукер вошел на цыпочках, принес бутерброды с красной рыбой и икрой. Поставил блюдо и так же тихо ушел.

— А то, что твои рабочие и отдельные слушатели не хотят этого замечать, весьма прискорбно, — Сталин поднялся, разжег трубку, заходил по комнате. — А хуже всего то, что они своим гнилым зиновьевским душком заражают остальных. И если не выжечь каленым железом всю эту заразу сейчас, немедленно, то завтра они пойдут громить лавки и магазины, хотя там всего будет вдоволь. Вот почему нам так важно до конца, до основания разбить этих пораженцев, уничтожить не только их, но и тех, кого они уже успели взрастить!

— Но Коба, они отчасти правы… — попробовал было снова возразить Киров, но Сталин тотчас его перебил, ударив кулаком по столу.

— Нет! И еще раз нет! Ведь мы же не бунтуем! И тысячи других не бунтуют, не кроют нас последними словами, не называют лозунгщиками, не кричат, что мы злодеи, уничтожившие кулака, который кормил рабочих, а считают нас победителями! Кто так кричит сегодня, тот явный или скрытый троцкист и льет воду на мельницу зиновьевско-бухаринской банде, которой бы очень хотелось, чтоб мы проиграли! — темпераментно и жестко заговорил Сталин. — Мы слишком расслабились и многое стали позволять этим горлопанам, слишком рано начали играть в демократию, в то время как на повестке дня остается пока один лозунг — диктатура пролетариата! И чтобы не было никаких заблуждений, скажу, как понимал эти слова Ленин. Он говорил: диктатура пролетариата — это диктатура партии, которая его олицетворяет, диктатура ЦК и Политбюро, которые эту партию представляют, а в конечном счете — это диктатура вождя. Поэтому никаких заигрываний и дискуссий с подобными элементами быть не может! Мы будем разговаривать с ними языком жесткого диктата, языком ультиматума, языком репрессий в конце концов! Если враг не сдается — его уничтожают! Кто сказал?

— Максим Горький, — ответил Киров.

— Правильно! Большой и всемирно признанный писатель, инженер человеческих душ!.. Последнее я уже придумал. Хорошо звучит: инженер человеческих душ? — не без гордости спросил Коба.

— Да, прямо в точку, — согласился Киров.

— Давай, чтобы у нас всегда с тобой было в самую точку! — Сталин поднял бокал, они чокнулись и выпили. — Ты мягкий, добрый человек, но сегодня быть добрым — преступно! Сегодня, как и в семнадцатом, один вопрос на повестке дня: кто — кого! Мы их или они нас!

— Но кого «их», Коба? — не понял Киров. — Это же наши люди, советские! Те, кто был против, полегли в гражданскую или уехали за кордон. Остались те, кто верит и поддерживает нас…

— Эти в нас верят?! — Сталин ткнул пальцем в письма. — Опомнись, что ты говоришь! — вскричал он, и Киров замолчал. — Да, мы разбили тех, кто имел мужество признаться в своей ненависти к нам! Я таких людей уважаю! А эти, — он снова указал на письма, — ненавидели украдкой, под одеялом, и сейчас ненавидят, стремясь вредить исподтишка, растлевать, насаждать неверие, разрушать авторитет партии и ее вождей! Скрытый враг хуже явного, гласит народная мудрость, поэтому их надо уничтожать без раздумий и всяких там чувствительных колебаний! Вот я и хочу, чтоб мы с тобой этим занялись не дожидаясь, пока они нам выстрелят в спину!

Сталин допил вино. Киров был подавлен. Коба, заметив его хмурое настроение, неожиданно улыбнулся.

— Ладно, не будем горячиться!.. — он взглянул на часы. — Четыре часа утра! А сна как не было, так и нет! У нас всегда так: как выпьем, так только о делах. Как Мария Львовна себя чувствует?

— Да все бессонница ее одолевает, в санаторий собирается.

— У меня тоже бессонница, — признался Сталин. — Такая прорва дел, что до утра лежишь, перемалываешь и уснуть никак не можешь. Ты-то сам как?

— Я-то нормально, — улыбнулся Киров.

— Вот и хорошо! Надо тебя быстрее перетаскивать в Москву и запрягать! — усмехнулся он, поднимаясь из-за стола. — Тебе наверху там постелили. Давай отдохнем… Я тут Лаврентию выдал по первое число за звонок твоему Медведю! Родственники этого сумасшедшего отравителя — друзья его приятелей, а в Грузии, сам знаешь, одного друга имеешь, и вся Грузия в друзьях. Ну и умолили, чтоб он позвонил, вернул этого сумасшедшего обратно в лечебницу. Тебе ведь Медведь докладывал об этой истории?..

— Что-то говорил, я уже не помню, — пожал плечами Киров. — Там отравление какое-то предполагалось?

— Да, нафантазировал себе безумную любовь, о которой ему рассказывал врач, а его отбрили: там муж, дети…

— Что-то такое было, — усмехнулся Киров.

— Ну и хорошо, спокойной ночи! — улыбнулся Сталин.

Киров лег спать, но сна не было. Наоборот, он так был возбужден, что не выдержал, достал папиросы, открыл окно и закурил.

Уже всходило солнце и стало совсем светло. На траве лежала роса, и где-то рядом громогласно кричал петух. Кирова поразило, как ловко Сталин сплел Зиновьева и Бухарина в одну банду, хотя именно Бухарин помогал Кобе громить Каменева и Зиновьева. И это его разъяснение относительно лозунга «диктатура пролетариата». Ленин действительно так говорил, Киров это помнил, но тогда была революция, потом гражданская война, обстоятельства чрезвычайные, когда сама обстановка требовала, чтобы власть была сосредоточена в одних руках. Неужели Советская власть рассчитана только на «чрезвычайку»? На вождизм и диктат одного? Да еще если этот один болен, то…

Киров не стал фантазировать дальше. Докурил папиросу и лег в кровать, оставив окно открытым. Но сна все равно не было.

Он вспомнил Аглаю. Они говорили около часа, точнее, говорила она, а Киров больше слушал.

— О н  сам понимает, что болен, недаром просил у Владимира Михайловича лекарства. О н  только не понимает, что это не совсем обычная болезнь, это не грипп, который проходит, это  о н  сам раздваивается, и кто-то другой, не очень пока  е м у  понятный, начинает забирать над  н и м  власть. Это, наверное, жуткое ощущение, которое и рождает страх, и побороть его простой гимнастикой или обтиранием по утрам невозможно. Впрочем, нам это даже понять или представить себе трудно. Бехтерев бы мог его вылечить, но Владимира Михайловича нет. А мы для  н е г о  два навозных копошащихся жучка, которых  о н  хочет раздавить. И  о н  это сделает рано или поздно… — голос ее дрогнул, она тяжело задышала, взялась за платок, но сумела удержаться от слез. — Поэтому нам остается одно: бежать, пока этого не случилось, бежать ради детей, которые ни в чем не виноваты. И я только хочу, чтобы вы помогли, нет, посоветовали, как это лучше сделать. Конечно же нам надо бежать за границу, потому что здесь все подвластно  е м у,  и  о н  нас везде найдет. Как нам поскорее уехать отсюда?..

Не дождавшись ответа, Аглая снова заговорила:

— Я могу взять справку, что я больна, и поехать на консультацию куда-нибудь за границу, или Виталий мог бы съездить в научную командировку, но документы надо оформлять через Москву, делать запрос через наркомат, ведь так?

Киров кивнул.

— Но там наверняка уже отслеживают наши фамилии да и потом, как быть с детьми? Мы, собственно, ради них все это и делаем. Просто заколдованный круг, и я не знаю, как из него выбраться. Здесь рядом Финляндия, совсем рядом, а оттуда легко было бы перебраться в Европу, но как выбраться туда?..

Она с мольбой посмотрела на него, но Киров пожал плечами.

— Я понимаю, вы не можете отдать приказ, чтобы нас пропустили через границу, это не в вашей власти. Я даже узнавала: есть люди, которые берутся переправить в Финляндию, но как только они услышали, что двое маленьких детей, так сразу же отказались. Что нам делать, я не знаю…

Аглая не выдержала и заплакала. Она плакала беззвучно, зажимая платком рот, чтобы никто в приемной не услышал ее плача.

— Простите, я сейчас успокоюсь, просто уже нервы… сапожник без сапог, лечу других, а сама как мокрая курица…

Она поднялась, налила воды из графина, сделала несколько глотков, прошлась по кабинету. Киров понимал, что от него ждут конкретной помощи, но как он мог им помочь? Позвонить Медведю и попросить, чтоб их пропустили через границу? Помог сфабриковать заграничные паспорта? Но ни того ни другого он сделать не в состоянии. Медведь, несмотря на всю их дружбу, откажется пойти на такое. Если кто-нибудь про это узнает, его сразу же поставят к стенке. А сообщить рапортом в Москву может любой солдат-пограничник. По логике вещей Киров должен был немедленно подняться, уйти и тут же заявить об этом тому же Филиппу Демьяновичу. Если в этом кабинете есть слуховое окошко (а такие были в некоторых кабинетах, Киров знал об этом), то уж он точно тогда подвергает себя смертельной опасности. Но Пылаев — старый конспиратор, и он как-то сказал Кирову, что в этом плане его кабинет задраен наглухо со всех сторон. Киров вспомнил: это было, когда он говорил с ним о переводе Мильды.

Аглая немного успокоилась, села на стул.

— Я, к сожалению, ничем вам помочь не могу в данном вопросе, — тихо сказал он. — Да и вы сами это понимаете. Я могу попросить наши органы, чтобы они посматривали за вашим домом, квартирой, это максимум, что я могу. А давать советы в вашей ситуации затруднительно. Хотя я еще раз могу повторить, что вы преувеличиваете опасность, вам грозящую. Слишком преувеличиваете.