Владислав Петров – Азбучные истины (страница 50)
К трем часам пополудни султанский флот перестал существовать. Русские потеряли тридцать семь человек против трех тысяч у турок. Раненый Осман-паша сдался в плен. Турецкие корабли превратились в щепу: русские комендоры перестарались — ни один не годился в качестве трофея. Попытка привести казавшийся наименее пострадавшим «Дамиад» в Севастополь закончилась неудачей — фрегат затонул в виду турецкого берега. Так завершилось последнее в мировой истории сражение парусных флотов.
А светопреставление на берегу только начиналось. Шканечный журнал линкора «Три святителя» бесстрастно сообщает: «Взрыв фрегата «Фазли-Аллах» покрыл горящими обломками турецкий город, обнесенный древней зубчатой стеной; это произвело сильный пожар, который еще увеличился от взрыва корвета «Неджми-Фешан»: пожар продолжался во все время пребывания нашего в Синопе, никто не приходил тушить его, и ветер свободно переносил пламя от одного дома к другому». Аллаху было угодно, чтобы в этом огне сгорел внук Мустафы-эфенди, все сражение просидевший за городскими стенами, а не умеющий плавать, контуженый, потерявший слух и речь Гусейн был выброшен на берег вместе с куском корабельной обшивки и выхожен в импровизированном лазарете при мечети Абдуллы. Так определилась судьба Суфии, дочери имама.
Спустя неделю к Гусейну сквозь постоянный шум прибоя в ушах пробился первый звук, много позже восстановилась речь и перестало дергаться лицо. По окончании войны его наградят земельным наделом в окрестностях Карса. Туда Гусейн и привезет Суфию. Каждый год Суфия будет рожать ему по ребенку. А в 1277 году хиджры на свет появится дочь Иман. Но это уже другая история, и речь о ней впереди.
Русская эскадра возвратилась в Севастополь. Георгия Шульца встречали жена Руфина Михайловна и сын Мишка. Отец Алексий отслужил праздничный молебен в церкви св. Николая, покровителя моряков. Помпезно отметил победу Санкт-Петербург, не понимая еще, что она пиррова — и для императора и для страны.
Опасаясь усиления России, Великобритания и Франция поспешат на помощь Турции. Будут атакованы русские побережья — от Балтики и Белого моря до Камчатки. Восемьдесят девять кораблей англо-французского флота блокируют в Севастополе двадцать шесть русских кораблей и сухопутный гарнизон. Под жесточайшим огнем русские будут терять в иные сутки до двух-трех тысяч человек. Продержавшись 349 дней, Севастополь падет. Сражение обескровит обе стороны. В марте 1856-го они подпишут в Париже мирный договор, по которому занятый русскими Карс будет возвращен Турции в обмен на возврат Севастополя и других крымских городов. России запретят иметь флот и военные базы на Черном море, она лишится части Бессарабии. Однако план британского премьер-министра Пальмерстона об отторжении от России Крыма, Кавказа, Бессарабии, Польши и Финляндии останется нереализованным.
Но все это еще предстоит. А пока, 7 (19) декабря 1853-го, русский фрегат «Аврора» без помех снялся с якоря в английском Портсмуте, где чинил такелаж, и отправился через Атлантику к восточным рубежам России.
[1854] О синопской виктории команда «Авроры» узнает в апреле в перуанском Кальяо, на стоянке по соседству с кораблями англо-французской эскадры. Реакция англичан и французов окажется столь недвусмысленной, что восторги сразу сменятся предчувствием беды. Ожидание войны разольется в воздухе. И за несколько дней до получения известия о ее начале, посередине святой недели, когда скованный штилем рейд покроется густым туманом, русские на веслах отбуксируют фрегат из бухты и растворятся в океане. Долго еще марсовой Николай Васильев будет вглядываться в пространство за кормой. Но командующие союзной эскадрой контр-адмиралы англичанин Дэвис Прайс и француз Феврие де Пуант, уже привыкшие считать «Аврору» своим трофеем, проспят побег...
В апреле с почтой, доставлявшейся раз в полгода, в Петропавловск-Камчатский привезли «Санкт-Петербургские ведомости» с подробностями разгрома турецкого флота. Ликовали до изнеможения, газеты зачитали до дыр. Губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко. бывший когда-то в сражении при Наварино, не уставал разъяснять местной публике, почему мы турок били, бьем и всегда бить будем. Тот же Завойко. впрочем, испытывал сильнейшее беспокойство. По сведениям с купеческих судов в тихоокеанской округе курсировало до тридцати английских и французских боевых кораблей. В том, что после поражения турок Англия и Франция выступят против России, опытный Завойко не сомневался — равно как не сомневался, что их корабли явятся к берегам Камчатки. И потому, когда с Бабушкина маяка сообщили о подходе к Авачинской губе военного судна, в Петропавловске объявили тревогу и разношерстный гарнизон — 47-й флотский экипаж, инвалидная команда, казаки и камчадалы с кремневыми ружьями, одетые в крашенные ольховой корой оленьи шкуры, — собрался на площади у церкви. Однако тревожились зря: на рассвете в губу вошел фрегат под русским флагом. «Аврора» — прочитали на его борту.
После двухмесячного плавания в бурных водах фрегат находился в жалком состоянии, команда страдала от цинги. Больных разместили на берегу. Вокруг них засуетились благоухающие колониальным парфюмом жены местных чиновников. За день до прихода в Петропавловск Николай Васильев причастился у корабельного попа и приготовился помирать, но уход, отвары, свежая пища сделали свое дело. К июлю, когда транспорт «Двина» привез на подмогу петропавловскому гарнизону триста пятьдесят стрелков, набранных из сибирских линейных батальонов, Николай уже был в строю: посланный на берег охранял пороховой склад у подножья Никольской горы. А через три недели с Бабушкина маяка просигналили о появлении шести кораблей, и то была эскадра Прайса и де Пуанта.
18 (30) августа корабли эскадры вошли в Авачинскую губу и принялись утюжить снарядами берега. Шлейфы от конгревовых ракет подолгу висели в неподвижном воздухе, подобно хищным змеям, и заставляли камчадалов вспоминать древние свои легенды. На шестой день тысячный англо-французский десант высадился на берег и, не встречая сопротивления, перевалил через Никольскую гору.
...С гребня Петропавловск и стоящая на рейде «Аврора» были как на ладони. Офицеры в красных мундирах с белыми перевязями через плечо взирали на крыши и то ли в шутку, то ли всерьез выбирали дома для ночлега — в этом варварском городе было до обидного мало приличных строений. Но жалкий вид лежащих у ног улиц возмещался красотой дикой природы, и английский лейтенант Буллит с ярким, как у девушки, румянцем на молочно-белом лице заключил пари с французским лейтенантом Лефевром, что поднимется на вулкан и съест зажаренную на камнях яичницу. Пока они спорили, все переменилось: три сотни русских, обидевшись на свои кремневые да пистонные ружья — что не достигают англичан и французов, когда те, посмеиваясь, бьют из штуцеров, — полоумно полезли вверх по склону. И было в их бешеном штыковом порыве нечто такое, что остановило красно-синюю лавину союзников. Она перестала перемещаться к городу, заколыхалась на месте, а потом медленно поползла назад.
Николай Васильев бросил пост и бежал, подхваченный общим стремлением. Раза два останавливался на бегу, перезаряжал и стрелял, не целясь, а потом уже только бежал — взбираясь все выше и выше, — видя перед собой лишь яркую полоску штыка. Солнце играло, отражаясь от стали; с этим солнцем на лезвии Николай настиг француза в синем мундире и вогнал штык снизу вверх в его тугой бок. А потом опять бежал, и солнце на штыке уже было с кровавым отблеском — и достиг гребня, с которого открылось голубое с серебром море. И увидел зацепившийся ногой за корневище труп лейтенанта Буллита и валявшееся рядом знамя Гибралтарского полка.
А потом — взрыв, и полоснуло по глазам. И кровавое солнце покатилось, покатилось по серебристо-голубому...
Зимой Николай Васильев был отправлен по санному пули на родину, в Санкт-Петербург. Той же дорогой, но еще в сентябре да курьерской скоростью отослали знамя Гибралтарского полка с начертанным на нем девизом «Per mare, per terram» — «По морю и посуше». Николай I остановит на славном трофее взгляд, проведет рукой по короне, венчающей земной шар; на усталом лице не отразится ничего. Пустяковая на фоне катастрофических неудач победа не утешит государя. 18 февраля (2 марта) он убьет себя ядом.
К этому времени Севастополь уже будет в осаде. Флот, геройски побивший турок при Синопе, русские сами затопят у входа в бухту, дабы мачтами преградить путь на севастопольский рейд. Георгий Шульц займет место на придуманном Пироговым хирургическом «конвейере» в доме Севастопольского собрания, где наборный паркет насквозь пропитается кровью, а к стенам приткнутся штабеля мертвецов. Отдыхать будет ходить домой, к жене и сыну, не захотевшим уезжать из города, по фантасмагорической улице, где между баррикад гуляют под ручку с местными модницами офицеры в белых перчатках, и открыты трактиры, и разносчики продают сбитень, и доносится вальс с бульвара, и бредет вьючная животина, и явственно слышен гул канонады, и прямо на тротуарах спят солдаты, раскинув руки, которых завтра, быть может, коснется кривой ампутационный нож.