Владислав Петров – Азбучные истины (страница 34)
Австрийцы дрогнули под напором французов; но навстречу отступающим союзникам уже летели донские казаки, высланные Суворовым в авангард. Всего три сотни, но французы не вынесли соблазна страха и — отступили. Одним из тех казаков был Панкрат Петров из станицы Крутоярской. Запомним это имя.
Наскок донцов дал два часа форы. Когда же Макдональд опомнился, из ниоткуда появилась русская пехота. Полки, лишившиеся в невероятном беге двух третей солдат, построились в колонны — и с развернутыми знаменами, пошли, пошли в безумную штыковую атаку...
Еще два дня продолжаюсь сражение, в котором число русских все увеличивалось, потому что подбегали, подходили, подползали отставшие на пути к Сан-Джиованни, а французы таяли. И вдруг — именно вдруг! — стало ясно, что корпус Макдональда погиб. Итальянцы забрасывали русских цветами и драли глотки: «Evviva Suvarov!» Никита Алексеев валялся в бреду; на его долю цветов не досталось.
А полки, пожалованные за Треббию гренадерским барабанным боем, двинулись дальше, и апшеронцы во главе с генералом Милорадовичем взошли на Сен-Готард, и поручик Енебеков связывал офицерским шарфом бревна на Чертовом мосту.
[1800] Домой из героического и бессмысленного похода суворовская армия возвращалась через Баварию, Богемию, Польшу. Под Краковом апшеронцы нагнали неторопливый обоз, с которым везли увеченных в итальянскую кампанию. Андрей Енебеков ехал верхом.
— Здорово, ребята! — гаркнул хриплым на морозце голосом.
Ему нестройно ответили, и только тогда он заметил безногого инвалида, который, зацепившись за тележное колесо руками и обрубками ног, справлял на вису большую нужду. Калека вызывающе глядел в глаза. Енебеков не отвел взгляда.
— Разве ж я виноват в твоей беде, братец?! — сказал он, пришпорил лошадь и ускакал.
А калеку вместе с другими горемыками еще долго трясли по дорогам Польши и Белоруссии, пока, наконец, за Смоленском уже, в деревеньке Вербятьево, не приключились с калекой судороги. Обоз ушел дальше, а несчастного оставили помирать в избе вдовой солдатки Евлампии. Но он выдюжил, и солдатка столько труда потратила на его выздоровление, что не захотела с ним расставаться. Помещик Вербятьев, владелец деревеньки и, соответственно, бабы Евлампии, ничего против этого не имел, и калека повел солдатку под венец (напряжем воображение — как он вел ее и как стоял перед аналоем?!)
В октябре эскадра Ушакова вернулась в Севастополь, и Михаил Брюн, невозмутимо попыхивая сигаркой, сошел на крымский берег. Здесь его ждало известие о смерти деда, случившейся пол года назад в Москве на девяноста четвергом году жизни.
[1801] Четырьмя месяцами позже в Индию, дабы отбить у англичан сокровища тамошних магарадж, через Хиву, Туркестан и Афганистан волею императора Павла I было отправлено Донское войско: сорок один полк и две роты конной артиллерии. Урядник Панкрат Петров скакал с одностаничниками; сабля доброй стали с посеребренным эфесом, взятая у убитого француза, висела, как и положено левше, на правом боку.
Мартовской ночью, может быть, даже той самой, когда у Никиты Алексеева и Евлампии родился сын Поликарп, шарф Скарятина обвился вокруг шеи Павла Петровича. Известие о смерти царя, а с ним указ нового императора Александра I об отмене похода и возвращении домой настигло казаков за Оренбургом. [март 1801; нисан 5561: зу-л-каада 1215]
Глава ИЖЕ (XIII),
[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]
25 апреля (7 мая) последние казачьи части вернулись на Дон из грозящей погибелью но, по счастью, остановленной Индийской экспедиции. Возвратился ко многочисленному своему семейству и урядник Панкрат Петров. Как водится по казачьему обычаю, привез на втором коне тюки с нужными в хозяйстве вещами и дарами: жене — теплый оренбургский плат, дочкам — звонкие мониста, младшим сыновьям — свистульки и раскрашенные деревянные солдаты, а старшему Лонгину — купленная на торжище шпажка с баронской короной и готическим вензелем на эфесе, маленькая, но в точности как настоящая.
Недолго, однако, продолжалась спокойная жизнь. Пришел указ всей станицей переселяться на Сунжу. Потом указ отменили, но неопределенность существования осталась: ходил слух, что не в этот год, так в следующий все равно придется перекочевывать на Кавказские линии. Пока суд да дело, урядник женил четырнадцатилетнего сына на падчерице станичного атамана. Осенью парня записали в служилые казаки, что означало рубль жалованья, провиант и фураж на двух лошадей.
[1802] Объявили поход, войсковой атаман разослал наряды по станицам, и пришлось Лонгину оторваться от молодой жены. Но на то и служилый. чтобы служить.
[1803] В отличие от основной массы донцов, отправившихся в Европу, крутоярцам выпала доля идти на южные рубежи. Место им определили в маловодном чистом поле, туда же согнали солдат для постройки форпоста. Поговаривали, что персонально касавшееся крутоярских казаков указание содержалось в бумаге, присланной войсковому атаману из военной коллегии; видать, таким образом преломилась в головах петербургских стратегов идея переселить станичников поближе к немирным горцам.
[1806] Три года казаки бывали дома наездами. Форпост, как будто в насмешку названный Утешным, понемногу обретал жилые черты. Но потом пограничную линию отодвинули дальше на юг, и туда же отмаршировали солдаты. Казаки остались охранять частокол с никому не нужными строениями.
Так прошли осень и зима. Донцы, ушедшие воевать Наполеона, уже иступили клинки о французские шеи, а кое-кто и сам потерял голову, а здесь была скука, и даже горцев видели только издали. Молодые тосковали без жинок, и случались побеги. Не особо скрывавшихся беглецов находили в Крутоярской, примерно наказывай плетьми и возвращали. Однако профос и тот не был уверен, что делает праведное дело. Назревал бунт, и Панкрат старался сына от себя не отпускать, боялся, что тот наделает глупостей. В дозоры ходили вместе.
В апреле ехали мимо покрывшихся свежей листвой кустов и увидели вспышку выстрела. У обоих руки рванулись к рукояткам, но сын шашку выхватил и поскакал на звук, а отец уронил безвольные пальцы вдоль ножен, упал лицом в гриву: лошадь, почуяв неладное, понесла куда-то вбок, и тело, неживое уже, медленно сползло на землю...
Погребали Панкрата Петрова в родной станице — не захотел Лонгин оставлять отца в бессмысленной Утешной. Обложили тело травами, погрузили гроб на телегу и погнали. Путь в двести с лишним верст проделали в двое суток, но, как ни спешили, при отпевании дух из гроба шел тяжелый.
Поминки справили, как положено. Потом три дня пили; жена прислуживала Лонгину бессловесно. А на четвертый день, перед возвращением в Утешную, когда мучимый похмельем он прихлебывал с утра рассол и холодную воду, к нему подсели сестры, пошептали на ухо. Он велел им выйти и позвал жену. Спросил:
— Правда?
Одно только слово произнес, но жена побелела, зашевелила губами, силясь что-то выговорить. Круглое лицо Лонгина перекосилось усмешкой, он приподнялся на лавке. Жена отшатнулась и вдруг завизжала, будто над ней занесли нож, и бросилась вон из горницы. Этот фальшивый крик сорвал в нем страшную пружину, он догнал жену в сенях, развернул за волосы и, развернув, стал бить по бледным щекам, потом швырнул на пол и дал волю ногам; под ударами жена выползла на крыльцо, Лонгин столкнул ее на землю и, уже не ощущая ничего, кроме тупого желания уничтожить (не жену даже, а кусок своей жизни), метнулся в сени за топором, но тут прибежали мать и сестры, повисли на нем, заголосили...
Изменщицу с позором отослали обратно к приемным родителям. Что было с ней далее — неизвестно.
[1807] Что-то переменилось в Лонгине, не стало на форпосте казака злее. Специально ходил в дальние, не шибко нужные для дела разведки и врагов при случае жизнью не дарил. Собой не дорожил, лез на рожон, и могло показаться, что ищет смерти, но пули его облетали стороной.
В середине весны казаков вернули из Утешной в Крутоярскую, а уже в мае Лонгин ушел с пополнением на войну, однако немного опоздал. 2 (14) июня французы наголову разбили русских в сражении у прусского города Фридланда, и последовал Тильзит, где Наполеон продиктовал императору Александру I условия унизительного мира, содеявшего метаморфозу: Франция стала союзником, а Великобритания, к чьей континентальной блокаде отныне присоединялась Россия, — неприятелем.
Союзники России по антифранцузской коалиции пошли вразброд: несчастная Пруссия, потерявшая половину территории, покорилась судьбе, а Швеция, поколебавшись, приняла сторону англичан и, значит, превратилась в противника России. О старые раны, о столетние мечты о сатисфакции — не иначе, дух великого Карла XII руководил этим безрассудным и героическим порывом, заранее обреченным на поражение!
К концу года русские части стянулись к границам подвластной шведам Финляндии; в 24-тысячный корпус под командованием генерала Буксгевдена, входило четыре казачьих полка.
[1808] 9 (21) февраля русские перешли финскую границу. Через три дня казачий полк Киселева 2-го встретился в бою у деревни Форсби со шведскими драгунами. Шли вентерем, заманивая врага в узкий заболоченный овраг, и, когда ловушка сработала, Лонгин Петров, лютый и бесстрашный, одним из первых налетел на сбившегося в кучу противника; пика застряла в чьей-то груди, разорвался усталый металл пистолета, и так устала рубить рука, что назавтра распухла и ныла, — и Лонгин баюкал ее, как ребенка.