Владислав Педдер – Опыт трагического (страница 11)

Другой перспективный подход – исследования на пересечении психологии и нейробиологии, изучающие влияние осознания смертности на мозг. Например, техники нейропластичности показывают, как сознательная работа с мыслями о смерти может изменить структуры мозга, связанные с управлением тревожностью, что открывает новые горизонты для терапии посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и других состояний.

Ещё одним современным направлением стали исследования, связанные с использованием психоделиков, таких как псилоцибин, в терапии смертельных заболеваний. Эти методы, хотя и спорные, демонстрируют обнадёживающие результаты: пациенты, принявшие психоделики в терапевтической обстановке, сообщают о снижении страха смерти, повышении качества жизни и улучшении эмоционального состояния. Исследования показывают, что такие переживания могут создавать ощущение единства с миром, помогая людям воспринимать смерть не как трагедию, а как естественный процесс.

Для убедительности в эффективности принятия смерти я расскажу вам свою историю. Мне не потребовалось смертельной болезни или трагической утраты, чтобы столкнуться с осознанием конечности жизни. Уже с ранних лет я был свидетелем смерти близких родственников, большинство из которых уходили по естественным причинам. Я присутствовал на похоронах, проводимых по православным традициям, хотя моя семья была неверующей. Тогда смерть казалась чем-то будничным: человек исчезает, его тело предают земле – и всё на этом заканчивается.

Однако в возрасте пятнадцати лет что-то изменилось. Мысли о собственной смертности начали проникать в мое сознание, особенно в тишине ночи или в минуты одиночества. Они ощущались, как внезапный укол, холодный и беспощадный, вызывающий животный ужас. Сознание будто погружалось в бездну. Я узнал, что это состояние можно классифицировать как панические атаки. В такие моменты мир сжимался до одной мысли – «я исчезну», и ничто не сможет меня спасти.

Поначалу они возникали редко, и единственным способом справиться было отвлечение. Но страх был не просто эмоцией. Это был инстинкт, отравляющий разум. Он затаился, как хищник, выжидающий момента. Чем старше я становился, тем яснее осознавал его

Когда мне исполнился двадцать один, это состояние вернулось – на этот раз захватив всё моё сознание. Мысли о смерти стали навязчивыми, вытеснив всё остальное. Просыпаясь, я сразу вспоминал о своей смертности, и этот ужас сковывал меня. В попытках найти утешение или решение я обращался к текстам, читал о посмертных переживаниях, исследовал философские теории. Но ответы либо казались наивными, либо оказались бесполезны. Любая попытка уйти от мысли о собственной кончине разбивалась о жестокую ясность её неизбежности.

Обычно предлагается две концепции: абсолютное ничто после смерти или традиционные религиозные представления о загробной жизни. Обе эти идеи казались мне неприемлемыми. У меня отсутствовало магическое мышление, поэтому религиозные убеждения не могли меня утешить. А перспектива полной аннигиляции внушала невыразимый страх. В последствии я осознал, что корень этого ужаса – не страх физической смерти или боли, а страх утраты самого себя, исчезновения сознания.

Я понял, что мой страх – это не просто боязнь боли или страха перед неизвестностью. Это был ужас перед утратой «я». Самосознание, которое я считал собой, оказалось тенью, обречённой исчезнуть. Я пытался отвлечься на космос, но величие звёзд лишь подчёркивало моё ничтожество.

Сравнивая этот опыт с моделью Кюблер-Росс, я могу с уверенностью сказать, что испытал на себе стадии отрицания, торга и депрессии. Однако стадии гнева у меня не было. Итогом этого внутреннего переживания стало смирение. В этот момент я почувствовал резкое улучшение настроения, вплоть до эйфории.

Однажды, проходя по пути с работы к дому я вспоминал последние события и как изменились мои мысли, мой путь всегда проходил мимо магазина ритуальных услуг у которого на улице всегда на всеобщее обозрение стаяли стендовые могильные плиты, в один момент я почувствовал, что-то странное. Чувство было странным: будто иду не я, а кто-то другой, а я лишь наблюдатель, мыслящий со стороны, словно воспроизвожу видеозапись прямо у себя в голове. Мир вокруг немного изменился – краски не исчезли полностью, но стали заметно тусклее, как будто реальность потеряла часть своей насыщенности. Это состояние не испугало меня, хотя я никогда прежде ничего подобного не испытывал. Я по-прежнему ощущал всё вокруг, хотя восприятие было слегка искажено. Физически я продолжал контролировать своё тело, но ощущалось это иначе, как будто управление происходило автоматически, без моего осознанного участия.

Это был синдром деперсонализации-дереализации будто я смотрю на всё сквозь стекло или экран. Моё тело полностью выполняло все физиологические функции, ходило на работу. При этом разум полностью погрузился в себя и анализировал окружение. Смотря на скопление людей и думал о том, что они все тут не на долго и как много они уделяют внимания этому миру. Представлял, что внутри каждого человека скелеты с мозгами и как их внешняя оболочка, которой они так много уделяют времени абсолютна не важна. Больше недели я находился в таком состоянии, оно мне не сильно мешало, немного пугало, но такого стремления избавиться от этого как ранее с попыткой примириться со смертью у меня не было, да и сил уже тоже. В те дни я настойчиво размышлял о природе реальности. Мучили вопросы: существует ли только моё сознание? Могу ли я быть уверен, что другие видят и чувствуют то же, что и я? Или вся эта панорама – не более чем ширма, сотканная моим восприятием? Подобно Сексту Эмпирику, я скептически относился ко всему, что не мог проверить. В процессе раздумий наука оказалась для меня более надёжным проводником, чем философия. Философия предлагала абстрактные конструкции, возводила воздушные замки парадоксов, но не давала твёрдой почвы под ногами. Наука же предлагала ясность и проверяемость, превращая туман экзистенциальных вопросов в более чёткие закономерности.

Состояние деперсонализации постепенно отступило, но оставило глубокий след. Я осознал: то, что я называл «я», оказалось не цельной сущностью, а лишь пересечением восприятий, памяти и мгновенных впечатлений. Эта иллюзия цельности – хитрое порождение эволюции, не истина, но удобная маска.

Модели «героизма» Беккера утратили свою силу. Человек, пытающийся обмануть смерть, казался мне теперь не столько трагической, сколько наивной фигурой. Все модели «героизма» Беккера потеряли свою актуальность, оставив лишь одну, да и та оказалась не связанной напрямую со смертью – это поиск смысла жизни и всего окружающего.

Экзистенциальный вопрос о смысле бытия, несмотря на уход страха смерти, не исчез и продолжал мучить меня не меньше, чем ранее мысли о конечности. Всё это привело меня к пониманию, что страх смерти не может быть единственным двигателем человеческой деятельности. Человек, создавая культуру, системы смыслов и ценностей, пытается преодолеть не только этот страх, но и многие другие экзистенциальные вызовы. Человек не всегда стремится к героизму. Иногда его мотивируют совершенно другие факторы – радость от процесса или любопытство.

Проекты бессмертия, о которых пишет Беккер, можно рассматривать как не фальсифицируемые идеи и это одна из проблем «героизма».

Подобно теологическим аргументам, утверждающим существование Бога, потусторонних сил, проекты героизма опираются на субъективную веру и коллективное соглашение. Проблема здесь в том, что как героизм, так и теологические представления невозможно опровергнуть или подтвердить с использованием научных методов. Это делает их концептуально схожими: они оба действуют в пределах человеческой психологии и экзистенциального опыта, но не в области эмпирической науки.

2.2 Обесценивая смерть или проблема самоубийств

С осознанием конечности жизни могут возникать различные аномалии восприятия и поведения. Один из таких примеров – убеждение некоторых людей в том, что раз они всё равно умрут, то их жизнь лишена смысла, и что можно не дожидаться естественной смерти, а сознательно прекратить своё существование. Я считаю, что подобные мысли сами по себе не обязательно приводят к действию. Несмотря на то, что с биологической и философской точек зрения не имеет значения – умрёшь ли ты сейчас или через много лет, особенно если в жизни отсутствуют близкие родственники и дети, – с нами остаётся внутренний опыт, который можно воспринимать как наблюдение за фильмом или спектаклем. Мы же не прекращаем смотреть фильм только потому, что знаем, что он когда-то закончится. Однако, как будет показано далее, одной мысли о самоубийстве недостаточно для его реализации.

Самоубийство – это чрезвычайно сложное явление, появление которого обусловлено множеством факторов. Одним из ключевых аспектов является биологический механизм, включающий работу тормозящих нейронов, которые накапливают ошибки прогнозирования и могут приводить к заключению, что будущее неизменно связано с неизбежными страданиями и не имеет позитивных исходов. Среди исследуемых гипотез – предположение о наличии у некоторых людей генетической предрасположенности к суицидальному поведению, которая при определённых условиях может быть активирована. Это означает, что присутствие определённых генов или повреждений мозга способно существенно повысить вероятность совершения самоубийства, даже если отсутствует явный пессимизм или жизненные трудности.