Владислав Отрошенко – Околицы Вавилона (страница 2)

Повести эти связаны с Югом России, местами обитания донского казачества. Но действие в них выходит далеко за пределы этой области мира.

Юг России – территория, где происходит много таинственного.

Это пограничные места.

Правый, западный, берег Дона казаки всегда называли Крымской стороной, левый, восточный, берег – Ногайской стороной. В этом они совпадали с античными географами, которые считали, что граница между Азией и Европой пролегает точно по Танаису (Дону).

Более пограничного мироощущения, чем то, которым обладало донское казачество, и представить невозможно. В казаках проявилась не только глобальная российская пограничность между Западом и Востоком, но столь же глобальная пограничность – между Севером и Югом.

Здесь соприкасаются две ойкумены – северная (историк Эренджен Хара-Даван называл её монголосферой) и средиземноморская. Они – как две колбы песочных часов. Между ними – узкое горлышко донской дельты.

На Нижнем Дону и в Приазовье возник мощнейший «плавильный котёл». Там было полмира: греки, сербы, кавказские горцы, немцы, венгры, евреи, поляки, литовцы, турки, французы, испанцы, англичане, русские, украинцы, итальянцы – всех не перечислить.

Собственно, эта глубокая физическая и метафизическая пограничность казачества и порождала на Нижнем Дону всевозможные, почти мифологические чудеса: итальянских архитекторов и французских инженеров, которые проектировали и строили казачью столицу Новочеркасск; лютеранские кирхи и буддийские молельни в этой самой столице; венецианцев и генуэзцев, колесивших в поисках счастья по Речной республике (La repubblica del fiume), как они называли землю донских казаков; войсковых атаманов, которые принадлежали по происхождению к западноевропейским нациям; полковников, которые подряжались таскать рыбачьи сети к урядникам; казаков венгров, казаков калмыков, казаков итальянцев, казаков немцев – был такой известный немецкий казачий род Миллеров, от которого происходит название современного города Миллерово в Ростовской области…

Миф в этих пограничных краях – повсюду. Даже сама загадка происхождения казаков окутана плотным облаком мифов, сквозь которое историки просматривали то амазонок, поселившихся в Приазовских степях и поучаствовавших в зарождении казачества, то викингов, которые, согласно скандинавским сагам, называли донские степи Великой Швецией (Det stora Svitjod) и имели там военные лагеря, послужившие прообразами казачьих городков-крепостей на речных островах. Некоторые исследователи даже искали в дельте Дона на территории города Азова, как это делал в начале 2000-х годов Тур Хейердал, мифический Асгард.

Таков реальный миф и мифологическая реальность Донской степи.

Таков её Вавилон.

Окольные пути иногда бывают самыми верными.

Название для книги, родившееся в голове французского издателя, а затем переведённое автором – возможно, не вполне точно – на русский, оказывается самым точным для передачи искомых связей между Вавилоном месопотамским, казачьей столицей Новочеркасском, катулловским Римом и донскими хуторами, на околицах которых могут обнаружиться странные фигуры.

Языки нимродовой башни

Язык народа йон

Из всех народов, строивших Вавилонскую башню, народец йон был самый безалаберный. Йонцы ничего не делали на строительстве. Только песни пели – мол, песня строить и жить помогает. Когда же Всевышний, пресекая затею строителей, сотворил множество языков (раньше говорили на одном), йонцам достался такой, в котором было пять слов: «жираф», «барабан», «вечность», «заусенчатый», «тяпать». Но йонцы не унывали – сложили на своём языке тысячи песен, стихов; создали эпос. Существует на йонском философский трактат: «Жирафозаусенчатая вечность».

Язык народа зибур

Зибурский язык – громадный. В нём восемьсот миллионов слов. Столько же было кирпичей в Вавилонской башне. Зибурцы их обжигали – такая у них была работа. На зибурском поименовано всё. Есть слово, которым обозначается «заострённая часть вишнёвой косточки», – кунстака; а также слово абью – «прикосновение кунстаки к чувствительным участкам нёба». Есть слово бумома – «сеть небольших лунок, оставленных дождём на песке»; а также слово чикма – «неожиданно возникающее желание увидеть вблизи какую-либо маленькую статуэтку». Выражение «нет слов» представляется абсурдным любому носителю зибурского языка. Слова есть всегда. Зибурцы любят и воспевают язык, называют его бибасху – «входящий во все подробности зримого и незримого мира». Не любит его только солдат-чужестранец – персонаж народной сказки, мгновенно овладевший им при помощи заклинания, чтоб обольстить зибурскую девушку. Он поносит язык за то, что он чебечку – «убийственно богатый» и феоцбу – «не позволяющий ничего утаить для бессловесного чувствования и видения». Затем снова прибегает к заклинанию, чтоб навсегда забыть зибурский. Но вместо этого превращается в мульми – «маленькие катышки снега, налипшие на поверхность шерстяной одежды».

Язык народа югурунд

Югурунды плохо разговаривали на едином языке Адама, которым владели все строители Вавилонской башни. Если человек от рождения не был югурундом, то он не понимал ни слова из того, что произносили представители этой нации. Даже царь Нимрод, вдохновитель строительства, обладавший чутким ухом зверолова, не мог разобрать, о чём говорят югурунды. Он лишь раздражался, а иногда свирепел, слушая, как они что-то мямлят, что-то бормочут, выполняя совершенно ненужную работу, – югурунды вырезали из листьев кружочки и приклеивали их слюнями к наружной части деревянных коробок, служивших для формовки глиняных кирпичей. Уже к средине четвёртого года строительства (башню возводили 70 лет) Нимрод издал указ, в котором говорилось: «Пусть югурунды не облекают свои мысли ни в какие звуки в пределах долины Сеннаарской, где строится башня до небес». Югурунды так и проработали молча до дня пресечения строительства. Они заговорили, пережив гнев Господа и рассеяние народов, уже на своём – югурундском – языке. «Замолчали на югурундском», как сказано в летописи этого народа. Подразумевается то обстоятельство, что любое югурундское слово представляет собой определённый, но бессмысленный набор звуков. Смыслом обладает молчание. Именно оно составляет фундамент югурундской речи. Например, югурундские слова или, говоря более строго, похожие на слова звуковые комплексы явин и калахур сами по себе ничего не значат. Но если произнести – явин, а затем, промолчав ровно одиннадцать секунд, произнести – калахур, то возникает прилагательное «бессмертный».

Югурунды во время разговора не высчитывают, сколько времени длится смысловая пауза. Чувство длительности молчания дано им от рождения. Иностранцы лишены возможности говорить на югурундском или воспринимать его на слух. Однако письменным языком овладеть удаётся, так как исчезает главное препятствие устного языка – то, что югурундские грамматики называют «молчанием, осеменяющим слова». На письме оно изображается примитивно – пробелом определённой длинны. Имея измерительный инструмент, можно легко распознать уже упомянутое прилагательное «бессмертный». Оно рождается при расстоянии в девять миллиметров между последним знаком «слова» явин и первым знаком «слова» калахур. Сами югурунды при чтении и письме воспринимают и воспроизводят значимые интервалы без каких-либо вспомогательных средств. И лишь «пращуры, видевшие смерть Нимрода, – сообщает югурундская летопись, – клали в пробелы, чтобы знать расстояние между словами, головы муравьёв».

Язык народа цоог

Цооги были очень бодрым и работящим народом. Едва проснувшись (все строители спали прямо на стройке, на разных ярусах Вавилонской башни), цоогские мужчины, женщины, старики и дети брались за работу. Цооги поднимали грузы при помощи кранов и лебёдок. В день смешения языков цооги пробудились первыми и первыми же заговорили – стали громко выкрикивать: «Ярья! Зёба!» Однако другие народы, разбуженные этими выкриками, поначалу не догадались, что у цоогов теперь отдельный язык. Потому что слова ярья и зёба не являлись исконно цоогскими. Они принадлежали всеобщему языку, который хотя и улетучился из ума всех строителей, но всё же оставил там неизгладимые следы. Слово ярья на едином языке Адама означало «опускай! майна!», зёба – «поднимай! вира!». Эти термины сохраняли своё первоначальное значение и в цоогском. Но совсем недолго. Уже к вечеру слово ярья стало обозначать на языке цоогов «камыш», а зёба – «сновидение».

Такова особенность цоогского языка – в нём не существует слов, которые обладали бы устойчивым значением более чем восемнадцать часов подряд.

Цооги не в состоянии объяснить носителям других языков, каким образом они улавливают постоянно меняющиеся значения цоогских слов. Сами они считают свой язык «подлинно живым», «восхитительно подвижным», «необыкновенно текучим» и т. п. Дух смысла, говорят цооги, не должен задерживаться в словесных оболочках – ему положено совершать беспрерывное движение сквозь материю слов. Именно это и происходит в цоогском. Все слова в нём подразделяются на три категории: «лёгкие», «тяжёлые» и «невесомые». К «лёгким» относятся те, которые свободно пропускают сквозь себя разнообразные смыслы, то есть не несут в себе ни малейших отзвуков предыдущих значений. Например, существительное цоык в данный момент означает «фуражка» – и больше ничего. При этом неизвестно, являлось ли слово цоык, скажем, сутки назад существительным, или оно было междометием со значением «увы».