Владислав Морозов – Цезарь: Крещение кровью (страница 99)

Мать резко повернулась и ушла, а Таня, остыв, сообразила, как больно она ударила по чувствам матери в запале. Ей стало ужасно стыдно, но сказанного не воротишь, и Таня еще не успокоилась настолько, чтобы просить прощения.

Была одна вещь, которую Таня не могла простить матери. Ругала себя, но не могла. Когда Сашка на втором курсе женился и Таня увидела обручальное кольцо на его руке, она пыталась отравиться. Ее откачали в обычной больнице, и все закончилось бы семью днями пребывания в обществе медиков, если бы не мама... Она пришла к заведующему отделением, сообщила, что больна сама и переживает за психическое здоровье дочери. Кончилась беседа тем, что Таню отправили на полуторамесячное «обследование» в психиатрическую больницу. Каким образом ее обследовали, она так и не поняла, потому что все встречи с врачами ограничивались трехминутными беседами с лечащим врачом во время обхода и оброненными мимоходом приветствиями заведующего. Все остальное время ее пичкали огромным количеством таблеток, даже названия которых медсестры отказывались ей сообщить. Неусыпный контроль санитаров — они днем и ночью следили за каждым вздохом шестидесяти пациенток отделения. Все по расписанию — подъем, уборка, завтрак, «общественно-полезный труд» (конверты для сухих супов вручную клеили), прогулки, на которые Таню не выпускали — боялись, что удерет. Затем обед, послеобеденный сон, полдник, просмотр телевизионных программ (в специальной комнате и по особому разрешению врача), ужин, сон. В своей одежде ходить запрещалось, ей выдали убогий безразмерный халат, хлопчатобумажные чулки без пояса и резинок и кирзовые шлепанцы. Посещения больных неродными людьми не разрешались, звонить домой можно было только с позволения врача и не чаще раза в неделю, внеплановые разго-воры с врачом допускались только с санкции медсестры... Сигареты — и те по счету выдавали (при себе нельзя было держать ни сигареты, ни спички). Таня долго не могла привыкнуть к этому заключению, мало чем разнившемуся с тюремным — вплоть до того, что в палатах всю ночь горели красные контрольные лампы, — к тому, что она внезапно лишилась всех человеческих прав, но в конце концов

Смирилась. И из больницы она вышла с тем же диагнозом, который был у ее матери, хотя у Тани никогда не было ни галлюцинаций, ни даже беспричинной депрессии.

Только к вечеру она заговорила с матерью, но та отвечала сухо и неохотно. Потом пришел с работы отец, мать почти сразу же легла спать. А Тане в ту ночь было не до сна. Странное предчувствие угнетало ее; она вертелась с боку на бок, считала до тысячи, но сон не шел к ней.

В коридоре тихо звякнул телефон. Таня вскинулась — кому не спится без четверти два ночи? — сдернула трубку. Кто-то хулиганил, потому что ответом Таниному «алле» была гробовая тишина. Пожав плечами, она вновь забралась под одеяло и тут сообразила, что же ей показалось неестественным в словах Васина.

Язва. Язва желудка. Мать тысячу раз права, говоря, что Сашка не похож на язвенника. Он и не был им — та его «операция» на втором курсе на деле являлась сквозным ог-нестрельным ранением. Таня знала это, но так привыкла врать, что уже сама себя убедила во лжи. Но язвы-то не было! Каким образом тогда он очутился в реанимации, ведь он не мог отравиться сильнее остальных... Что-то здесь неувязочка получается. Впрочем, что переживать? Все выяснится в понедельник, когда из больницы выйдет Соколов.

А в воскресенье выяснилось, что ей нечем заняться. Все домашние дела она переделала накануне, и безделье в ожидании понедельника портило ей настроение. День тянулся мучительно медленно, минуты текли, как вязкий сироп, — лениво, нехотя. Поэтому незваный гость, явившийся вечером, оказался кстати.

Таня познакомилась с ним не так давно, звали его Витей, он был ужасно забавным, и с ним было весело. С ним можно было болтать на любые темы без всякого стеснения, как с лучшей подружкой. Буквально с первой встречи у Тани установились такие отношения с ним, как будто они были знакомы много лет. Единственное, что слегка напрягало Таню, — она как-то по глухой пьяни сболтнула лишнее о Сашке и опасалась за последствия своей разговорчивости. Но Витька выглядел обычным лохом, и она надеялась, что пьяные откровения сойдут ей с рук.

Витька поудобнее устроился в кресле (поудобнее у него называлось сесть по-турецки, чтобы острые тощие колен

Ки торчали выше ушей), дождался, пока она плотно притворит дверь в комнату, и заметил:

— Ты здорово похорошела за те полтора месяца, что я тебя не видел.

— Хотелось бы верить, — вздохнула Таня. До красоты ли ей было, если Сашка лежал в больнице?

— Рада, наверное, — сделал совершенно необъяснимый вывод Витька.

— Чему?

— То есть? — не понял Витька.

— Чему мне радоваться? Одни проблемы.

— Да ладно! От такой угрозы тебя судьба избавила, а ты кислую морду строишь.

— От какой угрозы? Вить, я тебя что-то не понимаю.

— Ну, ты боялась этого, как его... — Витька прищелкнул пальцами. — А, Цезаря! Все вспоминал, что он за император — Цезарь или Наполеон?

— Я не боялась его.

— Ну, ты врать здорова! А кто бумажки на него собирал?

— Это для другого дела. Вовсе не для того, чтобы защититься.

— Ладно, твое дело. А где, кстати, ты их держишь? Все еще дома?

— Много будешь знать — не своей смертью помрешь, — отрезала Таня. — И забудь про них. Ты их не видел, и мало ли чего я могла спьяну наболтать?

— Ну да, — ухмыльнулся Витька. — А я тоже пьян был и ничего не помню. Может, мне это все приснилось. Это мы в первом классе проходили, урок такой у нас был — «ничего не видел, ничего не слышал» называется. И от природы я вообще глухонемой. У меня местечко есть на примете, надежнее не придумаешь, поэтому я и спросил.

— Спасибо за заботу, но этих фотографий больше нет, я их сожгла. И отвяжись от меня.

— А я и не привязывался, это вообще не мое собачье дело. Чего ты ко мне пристала? Кстати, ты с ними рисковала влететь очень и очень круто. Если бы он пронюхал про такие дела, тебе пришлось бы гроб заказывать. Для себя.

— Ему на это наплевать.

— Сейчас — конечно. Сейчас ему на все наплевать.

Тане эта реплика показалась странной.

— Да, ему не позавидуешь. Четверо суток в реанимации, и неизвестно, сколько придется еще пролежать.

— В какой больнице?! — Витька даже глаза вытаращил. — Он в больнице?

— Ну да.

Витька погрузился в размышления. Выражение лица у него было такое, какое могло быть у компьютера, которому загадали детскую загадку «А и Б сидели на трубе». Казалось, еще немного, и у него из ушей пар повалит. В конце концов он выдал:

— А кого тогда похоронили на этой неделе?

— Понятия не имею.

— Черт возьми, ведь шум был на всю Москву. Может, мы с тобой о разных Цезарях говорим? Но все твердят, что грохнули именно Кровавого Цезаря, главаря ясеневских...

Таня тихо осела. Нет, только не это...

— Самое интересное, я видел его могилу, — разглагольствовал Витька. — На Щербинке. На могиле цветов больше, чем на рынке перед Восьмым марта. И надгробие уже поставили, надпись из чистого золота, не латунь там какая - то. Я и имя запомнил — Матвеев Александр Сергеевич, родился 11 мая 1969 года, умер...

Тане показалось, что она закричала, но крик прозвучал только в ее голове. Горло не слушалось ее, и наружу вырвался лишь хриплый шепот: «Нет...» Из закрытых глаз полились слезы, на какое-то время она перестала воспринимать окружающий мир. Сбылись-таки ее самые черные предчувствия... Как глупо, как неожиданно, ведь все складывалось так чудесно. Значит, та ночь была последней, самой последней. Больше этого не повторится — он умер. Он навсегда ушел, его не вернешь, как трудно это принять, какое это ужасное слово — «навсегда»...

Витька покинул свое кресло, сидел рядом, гладил ее по руке и обеспокоенно спрашивал: «Тань, ты че?» Знал бы он, ЧТО сказал, понимал бы он, КЕМ был Сашка для Тани.,. Витька выскочил, через некоторое время вернулся с флакончиком валерьянки и стаканом воды, накапал.

— Танюш, на, выпей.

— Не надо, — отказывалась она. Зачем ей успокаиваться, если случилось худшее?

— Танечка, я тебя очень прошу, выпей! — Витька сам чуть не плакал, суетился вокруг нее, уговаривал.

Устав от его просьб, она сдалась. Витька сидел расстроенный и старался не смотреть ей в глаза.

— Тань, прости, я не думал... Блин, я не знал, что ты так к нему относишься... Я-то думал...

— Прекрати. Ты здесь ни при чем. Не ты же его убил. — Она помолчала, потом тихо спросила: — Как?

— Точно никто не знает. Мне мент знакомый в общих чертах рассказал. Там большая игра была. Его расстреляли у собственной входной двери, восемь пуль всадили, и пистолет бросили рядом. Заказное убийство. При нем самом менты пушку нашли и кучу всего такого, от чего весь уголовный розыск на уши встал. В квартире обыск был, а там... В общем, предполагают, что он собирался обложить данью 11МР, влез в политические дрязги, успел отравить жизнь авторитетам повыше себя, запугал пол-Москвы... И в конце концов его убрали, потому что он всем надоел и к тому же подкопался под кого-то такого, к кому подступать еще ни у кого наглости не ХЕатало. Менты считают, что его убрали из-за наездов на 11МР, потому что только там люди располагают такими политическими связями. 11МР отпирается, говорит, что ничего подобного, даже награду за данные об убийце пообещала. Ясеневские, которых менты хотят основательно потрепать — благо все данные о команде теперь на Петровке есть, — снялись с хат, попрятались и пообещали: если хоть кто-то ляпнет ментам о бизнесе Цезаря — резня будет похлеще прошлогодней. Короче, всем, кто что - то знал, после этого заявления резко отшибло память. И тоже бешеные бабки за имя киллера предлагают, как и ТГМР. Никто толком не знает, с какой стороны «заказ» пришел — то ли его люди с 1ШР устранили, а плата за данные об убийстве — обычный блеф, то ли кто-то из воров в законе распорядился избавиться от беспределыцика, то ли ни те, ни другие, а кто-то третий. Одна путаница.