Владислав Морозов – Цезарь: Крещение кровью (страница 75)

Хромому пришлось смириться — голосование дало результат три к одному, он остался в одиночестве. На том же совете утвердили кандидатуру смены Аспиранта: командовал его отрядом Анатолий Белый, правая рука Хромого. Способный мужик, никаких возражений по его адресу ни у кого не появилось. И разработали союзный договор, четко определивший пределы своеволия Цезаря, и схему его отношений как лидера союзной группировки с Ученым.

На аукционе все потеряли дар речи. По предварительным условиям, каждый лидер брал с собой только одного человека — своего советника. И Гончар, помимо своей Из-майловской являвшийся лидером мощного военного блока четырех группировок — собственной, мытищинской, за горской и фрязинской, — удивился: «Ученый, ну что за дела? Был уговор — один человек. А с тобой трое». (На аукцион с ним ездили Хромой, Цезарь и Финист.) Маронко отпарировал: «В таком случае тебя сопровождают семеро — твои союзники». У Гончара вытянулось лицо, когда он сообразил, чем пахнет такой поворот событий, зато Хромой, увидев растерянность конкурента, разом повеселел. Вот тут все смогли хорошенько разглядеть таинственного союзника Ученого, не снимавшего маски на разборках, — Цезаря. Впрочем, его и так все хорошо знали.

Чеченцы, признав лихую парочку, неоднократно водившую их за нос, взвыли, требуя выдать им обидчика. Маронко пришлось специально для них пояснять, что мальчишка-хулиган на самом деле не какой-то наемник, а самостоятельный лидер, и они имеют возможность свести с ним счеты обычным образом — на разборке.

И не миновать бы Цезарю вызова на «дуэль», не заговори в Гончаре национальная неприязнь. Чеченцев он любил еще менее беляевских. Наклонившись к уху одного из че-ченцев, он сказал — негромко, но так, что его услышали все: «Он не только вам насолил. Кровавый Цезарь всей Москве известен своими сказочными шутками. Он беспределыцик». Чеченец не знал, что такое беспределыцик, тогда Гончар объяснил: «Ты можешь, к примеру, убить человека прямо здесь и сию минуту? Нарушить перемирие без всякою повода?» Естественно, чеченец ответил отрицательно. «Вот, — с гадкой усмешкой продолжал Гончар. — И я не могу. Я дал слово, что приду без оружия и не попытаюсь убить кош-то во время аукциона. А он может. Если ему захочется, он подойдет и убьет тебя». — «И вы не вмешаетесь?» — «Нет, — с той же усмешкой ответил Гончар. — Мы все помним «закон». Если мы тронем его хоть пальцем, то, значит, применим силу, а мы дали слово не делать этого. Мы не беспределыцики, как он». Чеченец прикусил язык, наконец-то поняв, что дело вовсе не в беспределе, дело было в том, что чеченец был недоволен поведением русского, и с точки зрения русских чеченец был крайне не прав.

Всем стало ясно одно: что разделение Организации на две группировки было чистейшей воды камуфляжем и что наезжать на Ученого теперь более опасно, чем до погро-ма, — Цезарь имел дурную славу и мог устроить резню из - за ерунды. А за отца он заступился бы железно, как и отец за него. В принципе все изменения заключались в том, что беляевская группировка, преследуя непонятные цели, решила притвориться разгромленной. Считалось, что за районами Ученого, пока он будет восстанавливать силы, присмотрит его нахал сынок, имевший самую наглую физиономию среди всех лидеров. Однако многие понимали, что сынок не своими руками будет защищаться, что за ним стоит все та же пресловутая Организация. И никто не мог понять, зачем, собственно говоря, Ученому потребовался этот каверзный маневр. Если только сына «в люди» выводил... Вахо, лидер грузинской группировки, покачал головой и укоризненно сказал: «Сэргей хытрый, Сэргей опять всэх обманул... Сэргей все знает, Сэргей очэн хытрый чэ- ловэк».

Веем своим поведением на аукционе Цезарь ясно давал понять: он будет делать все, что ему нравится, и притянуть его к ответу не сможет уже никто — он стал равным любому лидеру, над ним нет никого, кто мог бы его прижать. Конечно, будь Цезарь один, его бы прижали — объединились бы против него, прекратив всякие торговые отношения, поставив его в положение вечной войны со всеми. Но рядом с ним сидел Ученый, и он был в союзе с Цезарем, причем этот союз представлялся значительно более крепким, чем измайловский блок, — как-никак, семейный клан. А беляевская группировка, даже потрепанная арестами, оставалась достаточно грошой силой, чтобы воевать с ней. И «черная дюжина» была вынуждена признать Цезаря за своего — чтобы не иметь неприятностей с Ученым. А кое-кто испытал, как болезненно сжимается сердце при мысли, что среди них подрастает звереныш, и одному Богу известно, что он натворит в будущем...

В один вечер Ученый сдал большую часть своих зон, из крупных точек оставив только аэропорты — Внуково и Домодедово — и оба таксопарка. Гончар зарился на девятый парк — этот парк пользовался легендарной славой, — но успеха не добился. Стефан, лидер фрязинских, отхватил себе «Космос» и был страшно доволен этим. Филин из Загорска воцарился на «Трех вокзалах». Было оговорено множество ограничений, в частности, относительно жилых зон и зон отдыха. В жилых зонах каждой группировки члены других структур пользовались только правом транзитного проезда. К зонам отдыха был отнесен весь центр, все парки отдыха и лесопарки, ВВЦ в пределах ограды, зоопарк, ипподром, театры и концертные залы. Работать там можно было, но и остальные могли появляться — бандиты тоже люди, отдыхать и им надо, в том числе и с семьями. Под точки переговоров было отведено несколько мест, так называемых нейтральных зон. Зоны размещения легаль-ных предприятий — а у всех группировок были свои кооперативы — вызвали много споров. Ученый не волновался — его кооперативы находились на его земле, — а вот фирма Гончара оказалась в зоне Вахо. В конце концов решили, что в таких случаях хозяин кооператива будет платить хозяину зоны пять процентов — не дань, а арендная плата за землю и помещения. Ну, разумеется, и за ненападение.

Хотя не все прошло гладко, почин Ученого понравился всем. Это здорово — собрались, как главы государств и правительств, обсудили все вопросы цивилизованными методами... Конечно, будут еще драки за рабочие районы, но уже без прежнего беспредела, когда группировку во время вытеснения могли вырезать прямо по квартирам. Правда, для случаев объявленной войны все средства хороши, но такие войны случались гораздо реже, чем споры за районы. После аукциона перешли к обсуждению личных споров, в которых центральное место занимал Цезарь. Ох он разорялся! «Я беспредельщик?! Ничего подобного! Я просто работаю более жесткими, военными методами. Но у меня никогда не страдает «мирное население»! За мной нет смертей заложников — ни одной! Спросите у тех, кто ко мне попадал, — каково им было? Ударил их кто-нибудь? Нет! Мы держим их под замком, и все. И убивать будем только в случае невнесения выкупа. На счету моих людей нет ни одного изнасилования — мы не трогаем женщин. Мы не трогаем детей. В чем вы увидели беспредел? В том, что я воюю с мужиками?! Между прочим, у меня всегда есть объяснение моим действиям, хоть пустячный, но повод». Замечание относительно заложников и женщин было направлено в сторону мытищинских и чеченцев — эти сла-вились своим зверским обхождением со слабыми. И заме

Чание оказалось болезненным — каждый опасался за свои семьи, которые в любой момент могли оказаться на положении заложников. Естественно, выкуп вносили всегда, но мытищинские зачастую выдавали только трупы, а живых избивали до полусмерти; чеченцы же не пропускали ни одной женщины. Побывавшие у чеченцев девушки прохо-дили через руки всех — от лидеров до последних «быков». И на фоне таких воспоминаний вопрос о беспределе Цезаря был замят.

Когда все расходились, Вахо подошел к Ученому и как бы между прочим спросил о здоровье Слона. Оказалось, что жена Слона была родственницей Вахо и он когда-то бомбил со Слоном. Маронко показал на Александра и Михаила: «Видишь этих шутников-сказочников? Первым их учителем был Слон, и он считает их своими лучшими учениками». Конечно, как Вахо мог упустить такой повод для дружеского застолья?

Вахо очень хотел дружить не только со Слоном, но и с Ученым, и с Цезарем. В Москве он жил недавно, положеньице у него было шаткое, и крепкая дружба с сильной группировкой ему совсем бы не помешала. На аукционе он мало говорил и много слушал, пытаясь оценить истинный баланс сил. Он смотрел на Ученого, на Гончара, на лидеров несоюзных команд и в конце концов сделал вывод: старик и мальчик сдают территорию — явный признак слабости. Но все явно опасались им хамить. И даже безобразнику Цезарю только выговаривали за его нехорошее поведение, но никто не рискнул назначить время и место «стрелки». Если они настолько сильны в период упадка, то что же будет, когда они восстановят силы? Значит, это хороший старик и хороший мальчик. После недолгих колебаний Ученый со своей свитой и Вахо со своим советником отправились домой к Слону. Туда же вызвали Белого — мало ли, может, пойдет речь о заключении союзного договора, как же без Белого — Вахо щелкнул пальцами своему телохранителю...

— И что? — не удержался Валера.

— И началось самое интересное. Сначала просто поговорили, Слон с Вахо молодость бандитскую вспомнили, поздравили друг дружку с тем, что выбились в число крупнейших московских авторитетов. Потом приехали Белый и