Владислав Морозов – Цезарь: Крещение кровью (страница 12)
— Да? Странно.
— Что здесь странного?
— Что я тебя ни разу не видел. Я ведь тоже там живу, в Новых Черемушках. Пять минут на троллейбусе от «Профсоюзной» и столько же пешком от остановки. Тогда я могу тебя и до дома проводить. Могу и на чай напроситься, — он улыбнулся, — я ужасно люблю пить чай в гостях.
Танино сердечко запрыгало, как птичка в клетке. Она и не думала, что заманить его к себе домой будет так легко.
— Тогда считай, что я тебя пригласила. Обожаю гостей водить.
Таня не на словах была знакома с наукой любви. Ее родители уехали на два дня в дом отдыха; пользуясь некоторой свободой, она предполагала оставить у себя Сашку до утра и рассчитывала, что он не устоит перед таким приглашением. Парням в его возрасте неинтересно просто целоваться и ходить в кино с девчонками, они хотят большего, а не все девушки на это решаются. Может быть, Сашке везло на таких недотрог, и неудивительно, что он быстро охладевал к ним. Ничего, Таня не собиралась его сдерживать; пусть его подруги ломаются и дальше, а она сумеет отбить Матвеева у всех.
Подходя к дому, она чувствовала нарастающее волнение. Если судить по тому, как он целуется, в любви он должен быть необыкновенно хорош. Хотя может оказаться и так, что целоваться он умеет, а обо всем остальном не имеет ни малейшего понятия. Что ж, тогда она научит его
Всему, что знает сама. Поднимаясь в лифте, Таня предупредила:
— На лестничной клетке молчи — у меня соседка любопытная. Как разговор за дверью услышит, сразу к «глазку», а потом сплетни по двору разносит.
Не издав ни звука, они прокрались в квартиру. Маленькое сердечко Тани было готово выскочить из ушей, а Матвееву — хоть бы хны. Без всякого смущения прошелся по квартире, осмотрелся.
— Запах у тебя — как в больнице.
Она вздохнула.
— Мама неизлечимо больна.
— Рак?
— Хуже. Шизофрения.
— Мои соболезнования, Танюша. Это ужасно, когда близкие болеют.
— Некоторые боятся связываться с сумасшедшими и их родными, шарахаются от них, как от чумных. — Таня испытующе посмотрела на него.
— Все мы немного сумасшедшие, — философски заметил он.
— Не будем о грустном. Пойдем, я тебя обещанным чаем напою. Только ты разденься сначала.
— А, да!
Он снял обе куртки, оставшись в джинсах и водолазке, прекрасно обрисовывавших его поджарую фигуру. Осторожно любуясь им, Таня накрыла на стол, усадила его напротив себя. Он отметил, что домашнее печенье имеет чудесный вкус.
Скользкий разговор Таня завела издалека:
— Саш, а какой у тебя график работы?
— Какой шеф — он же мой отец — скажет. Но выходных у меня нет.
— А сегодня?
— Сегодня меня до полуночи отпустили.
Таня слегка расстроилась — она планировала удержать его до утра.
— А потом?
— Я должен находиться дома — может быть срочный вызов.
— Когда же ты спишь?
— А в ожидании вызова. Телефон стоит у постели, и собираюсь я по-военному, в сорок пять секунд.
Тане стало смешно, такой детски наивной выглядела его серьезность. Поставив локти на стол, она положила подбородок на сплетенные пальцы и с улыбкой умудренной жизнью женщины поинтересовалась:
— Саш, скажи по-честному: у тебя женщины были?
Он не поперхнулся чаем, не покраснел, не удивился
Нескромному вопросу. Он взглянул на нее, распахнув чистые ореховые глаза с длинными загнутыми ресницами, и доверительным тоном спросил:
— У меня так хорошо получается прикидываться невинным?
Определенно Тане везло на его смех — он засмеялся второй раз за вечер. Улыбка была очень ему к лицу, и смеяться он умел открыто.
— Ты не смущаешься откровенных разговоров?
— Нет, — он покачал головой, — я их люблю. Особенно с противоположным полом. В таких случаях главное — побольше нахальства. Если мне задают «неприличный» вопрос, я отвечаю с таким видом, будто меня спросили, какие сигареты я предпочитаю. По принципу: не стоит стесняться естественных вещей. А далее возможны два варианта: либо моя собеседница шокирована моей незакомплексованностью, обзывает меня пошляком — и я делаю так, что она выглядит отсталой дурой, либо разговор продолжается к обоюдному удовольствию.
— В общем, в любом случае ты остаешься на высоте.
— Совершенно верно. Я могу, не краснея, ответить на любой вопрос. Как сказала одна медсестра, я циничен, как настоящий медик.
— Тогда ответь на мой вопрос.
Он удивленно приподнял брови.
— Ах да, я же ответил не прямо. — Он откинулся на спинку стула. — Были. Мало того, за короткий период я поменял их достаточно. И, Тань, я ни разу ни за кем не бегал. Не знаю, почему так получается, но большинство моих знакомых женщин в этом отношении гораздо активнее меня, они стараются завоевать меня, взять штурмом, как вражескую крепость. Один раз я попал в курьезную си
Туацию, получив сразу три интимных предложения в течение часа.
— И что ты отвечаешь на такие предложения? Отказываешься?
— Зачем? Я люблю секс, и если женщина мне нравится, то мы обычно находим компромисс. Я называю свои условия, выслушиваю, чего хочет она, и... — Он сделал не-определенный жест рукой.
— Значит, у тебя все происходит на договорной основе? Как деловое соглашение. И какие условия ты оговариваешь? — Таня немалым усилием сдержала желание съе-хидничать, спросив, сколько стоит удовольствие оказаться с ним в одной постели.
— Разумеется, это не деньги. Я не альфонс. — Он будто читал ее мысли. — И мои условия самые обычные. В принципе, каждый мужик обязан предупреждать, чего от него можно ждать, чтобы потом не было недоразумений. Но у нас большинство мужиков предпочитает врать. Наобещает такой кавалер рай земной и золотые горы, получит свое и слиняет. А женщина ждет и надеется. Я сразу выкладываю, как все произойдет, и не связываю ничем ни себя, ни женщину. Звучит прагматично и достаточно жестоко, посколь-ку я сразу разбиваю все розовые мечты, связанные с моей персоной, но в конечном итоге я поступаю более честно. Потом, я ведь никого не принуждаю. — Он плутовато улыбнулся.
— Ты меня заинтриговал. Просветил бы, о чем должен предупреждать честный мужчина.
— О своих намерениях. Я, к примеру, в ближайшие пять-семь лет не женюсь совершенно точно, поэтому требую, чтобы никго не питал надежды стать моей женой. Жениться я попросту не хочу и тем более не желаю, чтобы меня женили силой. Правда, если женщина «залетит» или обвинит меня в изнасиловании, конечно, я выберу загс, чтобы не очутиться за решеткой.
— И как ты борешься с такой угрозой?
— Только не словами — женщины коварны. Скажет одно, сделает другое. Есть одно надежное приспособление как раз для таких случаев, продается оно в аптеках и называется презервативом. Вот только хихикать не надо! Правда, я покупаю их не в аптеках, у меня только импортные, и ни
Когда не доверяю это дело женщине — мало ли, дырявым окажется. Чем он хорош: при его применении не бывает детей, и ни один суд не докажет, что там побывал именно я: следов не остается. Опять же при таком количестве случайных связей, как у меня, есть риск подхватить какую-нибудь заразу, а гак я защищен.
— Говорят, что с ним никакого кайфа не испытываешь.
— Чушь. Женщина практически не чувствует резины, ей это без разницы, а я привык. Зато спокоен за последствия. Но это не все мои условия. Еще одно требование — чтобы об этом никто не знал. Терпеть не могу, когда мне перемывают косточки в женской компании. Так что получается — без сплетен, без надежд, без последствий.
Таня мыла чашки, он курил. Почему-то ей казалось, что его рассуждения — сплошное притворство. Не может быть, чтобы восемнадцатилетний парень, в лице которого еще сохранилась детская мягкость, был настолько рационален. Все разложил по полочкам, всему нашел название и объяснение, не оставил места лишь для чувств. Скорее всего он просто набивает себе цену, старается показаться недоступным. Может, его бросила самая первая девчонка и он после этого притворился очерствевшим — чтобы с ним не обошлись так второй раз.
Саша подошел к окну, оперся о подоконник; глядя на темную улицу, задумчиво сказал:
— Мне нравится смотреть на падающий снег. Снежинки летят бесшумно, они скрывают грязную землю, делают ее белой и красивой, прячут все ее грехи. А если глянуть вверх, то этот бескрайний снеговорот завораживает, хочется подняться, взлететь в самую середину снежного роя. Если долго смотреть не отрываясь, то кажется, что стал снежинкой, что кружишься и летишь, и ничего нет вокруг, кроме холодных звездочек. Я люблю снег, люблю бродить по улицам во время снегопада. Снег чистый и холодный, ему нет дела до нас и наших проблем. Он накрывает меня, успокаивает, и мне кажется, что я стал его частью — таким же холодным, равнодушным и белым. Смешно? — Он внезапно обернулся к Тане, и его взгляд на самом деле был холоден.
Тане не было смешно — она жалела его. Она живо представила себе, как он идет среди заснеженных деревьев, как подставляет ладони сыплющимся сверху снежинкам. И они не тают на его руках. Что он пережил, что с ним произошло, если он такой замороженный? Почему он оледенел?
— Ты напомнил мне сказку о Снежной королеве. Но даже там лед в конце концов растаял, — попыталась пошутить Таня.
— Да. А знаешь, — он вновь устремил взгляд за окно, — мне до слез жаль ее. Она так старалась, возводя свое совершенное царство, она создала своеобразную утопию, она искренне верила, что счастье — это покой и холодная красота. Она ведь на самом деле не хотела зла кому-то, она делилась с людьми, чем могла, она хотела, чтобы они поняли ее, чтобы были так же счастливы, как она. И ей было ужасно одиноко. А люди оказались жестокими. Они не были способны понять ее, хоть на миг взглянуть на ее царство ее глазами, увидеть отточенную красоту ледяных кристаллов. Да, эта красота неживая, но ведь от этого она не перестает быть красотой! Люди бездумно разрушили творение Снеж-ной королевы, своего рода шедевр, они посмеялись над ней, как варвары над римлянами, они сделали ее символом зла, чтобы никому не пришло в голову обвинить их в вандализме. А она виновна лишь в том, что отличалась от людей, в том, что ошиблась, поделившись своей святыней с недостойными.