Владислав Морозов – Охотник на шпионов (страница 6)
Обдумывая план своего появления здесь, я счел, что совпадения первых букв в инициалах будет вполне достаточно. Потому что, если кто-нибудь вздумает проверять, особо не вдаваясь в детали, ему ответят, что журналист Ухватов А. С. в «Красной Звезде» действительно числится. А вот в остальных мелочах присутствовал оттенок легкого коварства. Поскольку я Андрей, а вовсе не Алексей, и, как мне удалось установить, в конце июня 1939 г. этот самый Ухватов А. С. отбыл по заданию редакции в далекую Монголию (где в это время наши как раз воевали с японцами и журналистов там было густо, достаточно одного Константина Симонова вспомнить), а в Москву из Забайкалья этот корреспондент возвратился только в начале марта 1940 года, и на Карельский фронт он приехал практически накануне подписания Маннергеймом перемирия на советских условиях. Так что неизвестно, что могло выясниться насчет личности данного журналиста, если бы кому-то вдруг приспичило проверять его анкетные данные более подробно. Подозреваю, что тут далеко не все сошлось бы. Но я все-таки исходил из того, что мне придется иметь дело с окруженцами, у которых, даже при наличии каких-нибудь особистов, не будет ни времени на разные дурацкие проверки документов, ни даже устойчивой связи с вышестоящими штабами. А когда ты долго и качественно отмораживаешь задницу, плотно обложенный со всех сторон злыми супостатами, на многое начинаешь смотреть проще.
Также в моих карманах лежали еще три вполне внушительных, напечатанных на машинке и снабженных печатями и подписями документа.
Первым был подписанный начальником Главного автобронетанкового управления РККА комдивом Д. Г. Павловым и замначальника ремонтно-восстановительной службы Северо-Западного фронта неким полковником А. А. Чикиным приказ о срочном откомандировании всего личного состава 13-го АРВБ в распоряжение начальника Ленинградской гарнизонной ремонтной базы военинженера 2-го ранга Я. Э. Брахта, «для выполнения важного задания командования». Я придумал именно такую формулировку в данном приказе, поскольку выдергивание под каким-то, даже вполне благовидным предлогом одного лишь Игнатова по-любому смотрелось бы крайне подозрительно. Да и у Кюнстов был с собой подобный документ, только с более ранней датой. Следовало признать, что дорогие работодатели, что бы я там о них ни думал, даже без моей помощи сумели достаточно убедительно замотивировать срочный отзыв ремонтников в тыл – в январе 1940 г. Северо-Западный фронт всерьез готовился к февральскому прорыву линии Маннергейма и производственных мощностей, а также рук для ремонта подбитой в предшествующих, предновогодних боях техники действительно очень не хватало. Ну а то, что при этом, возможно, придется тащить через фронт не одного потенциального великого ученого, а и кого-то еще, выглядело сущей мелочью.
Вторым был приказ, обращенный к командирам и личному составу всех окруженных частей 8-й армии, подписанный начальником штаба Северо-Западного фронта командармом 2-го ранга И. В. Смородиновым, предлагавший всему личному составу окруженных частей осуществить срочный прорыв за линию фронта и разрешавший, в случае необходимости, оставить на месте неисправное тяжелое вооружение, технику и транспорт. Этот приказ был нужен мне исключительно для того, чтобы сделать возможный прорыв из кольца через фронт более массовым. Все мало-мальски повоевавшие люди знают, что прорываться куда-либо в составе роты или батальона почти всегда проще, чем, скажем, всего впятером или вдесятером. Тем более что здесь вокруг «котлов» точно не было вражеских окопов или долговременных огневых точек, поскольку блокировку осуществляли легковооруженные пехотные и лыжные подразделения финнов.
Правда, нельзя сказать, что этот приказ выглядел слишком уж убедительно. Допустим, измученный холодом и голодом Ванька-взводный, увидев подобный документ, действительно плюнет на все и пойдет со своими уцелевшими бойцами на прорыв. А вот как воспримет подобный отданный с явным нарушением субординации, через голову командования 8-й армии РККА, приказ командир рангом повыше (какой-нибудь комбат или комполка) – большой вопрос. Почти наверняка исполнять его немедленно такой командир вряд ли кинется. Вместо этого он непременно начнет уточнять у своего непосредственного начальства (т. е. комдива или командарма, которые в условиях окружения или «котла» обычно находятся черт знает где) различные детали приказа и требовать его подтверждения, потеряв на этом и время, и оставшихся людей вместе с техникой. Да и передача подобного приказа через какого-то там случайно подвернувшегося, пусть даже трижды столичного журналиста выглядела крайне сомнительно. Тут даже могут легко посчитать этот приказ дезинформацией, а меня – финским шпионом. А с другой стороны, в начале 1940 года командование РККА на Северо-Западном направлении многократно меняло и людей, и оперативные планы. Так что взаимоисключающие приказы здесь не были чем-то из ряда вон выходящим. Собственно, на это, вкупе с явным отсутствием в здешних «котлах» устойчивой радиосвязи (не говоря уж о ее прочих видах), у меня и был основной расчет.
И, наконец, на самый крайний случай, мне любезно состряпали на красивом бланке ГлавПура РККА весьма достоверную бумажку, в которой говорилось, что Ухватов А. С. (то есть я) выполняет «специальное задание» самого начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга Л. З. Мехлиса, за подписью последнего. Этакая «индульгенция» от местного кардинала Ришелье (вдруг я кого-нибудь не того ненароком замочу по ходу дела) – и иди пойми из этого документа, кто я вообще такой, просто стукач или какой-нибудь тайный ревизор по линии министерства любви?
Еще там были бритвенные и умывальные принадлежности, включая мыло и помазок. При этом, поскольку пользоваться опасной бритвой я так и не научился, мне положили импортную бритву со сменными жиллетовскими лезвиями – в те времена подобное особых вопросов не должно было вызывать, поскольку разного импортного ширпотреба наши вояки богато натащили из «Освободительного похода», а я, по легенде, и вовсе явился прямиком с Баин-Цагана, где с японскими трофеями тоже было все нормально. Хотя я с самого начала понял, что в условиях, когда даже питьевую воду надо топить из снега, мне точно будет не до бритья – и не ошибся.
Прочее мое «богатство» составляли планшет, где лежали складной нож, толстый чистый блокнот в комплекте с авторучкой, несколькими простыми карандашами и не толстой пачечкой писчей бумаги (для альтернативного использования в отхожем месте эта бумага была толстовата – даже если предварительно помнешь, все равно есть риск качественно ободрать задницу), а также не слишком подробная карта-трехверстка этого района, старый номер «Красной Звезды» от 9 января 1940 г. и какая-то армейская многотиражная листовка «На разгром белофиннов!» от 11 января – раз уж я изображал из себя журналиста, без всего этого просто никуда. Также у меня имелись четыре индивидуальных перевязочных пакета, пузырек с йодом, пистолет «ТТ» с тремя снаряженными запасными обоймами, а также револьвер старорежимной системы «наган» с полным барабаном и двумя пачками коричневого картона с маркировкой «Револьверные патроны калибра 7,62 мм. 14 шт». Отдельно, во втором ящике, лежали пистолет-пулемет ППД‐40 с примкнутым диском, два снаряженных барабанных магазина к нему (один магазин был с брезентовым подсумком для ношения на поясе) и три куда более увесистые пачки из того же упаковочного картона с типографскими буквами «Пистолетные патроны калибра 7,62 мм 70 шт.». На обороте этих пачек имелся еще и чернильный штемпель «Весовщица пачек номер 12». Да, тэтэшных патронов я заранее попросил побольше, поскольку они шли и к ППД, и к «ТТ». Подсумок с запасным автоматным диском я немедленно нацепил на поясной ремень (пришлось распоясываться). Затем «наган» был прицеплен к кольцу на конце вытяжного ремешка и убран в кобуру, а «ТТ» я спрятал в предназначенный для него нагрудный карман.
Гранат я у своих «нанимателей» не просил. Еще во втором ящике лежали свернутый белый халат (по моей просьбе его сделали именно в виде халата с капюшоном, чтобы надевать поверх шинели), полевой бинокль, фонарик и наручные часы с желтыми цифрами и светлой металлической стрелкой на фоне темного циферблата (в центре циферблата была желтая надпись: «им. Кирова», а слева – второй, маленький циферблат с секундной стрелочкой), которые я немедленно нацепил на руку. Часы исправно шли, показывая 14:27. Правильное это было время или нет – фиг знает. Я решил что разберусь с этим потом.
В тот же ящик с трудом утыркали и туго набитый мешок типа «сидор». В вещмешке было килограмма два хорошего копченого сала, примерно столько же (судя по весу) ржаных сухарей, десяток красновато-черных пачек папирос незнакомой мне марки «Перекоп» какой-то Керченской фабрики и стандартная фляга в чехле, наполненная под пробку чистым спиртом (судя по запаху) – самые полезные, с точки зрения окруженца, продукты. Мешок был не так чтобы легкий, а после того как я засунул туда еще и маскхалат, диск к ППД и пачки запасных патронов, он стал вообще конкретно тяжелым.