Владислав Морозов – Охота на сопках Маньчжурии (страница 9)

Подумал, что, наверное, можно снять шляпу. Но раз уж хозяин кабинета остался в фуражке, я не стал спешить с этим. Возможно, тут у них порядочки, как на Диком Западе: без шляпы не человек. И было странно, что этот подпоручик сразу же не достал бумагу с пером и не начал вести протокол допроса задержанного. Ленится из-за отсутствия завалящей пишущей машинки с писарем в придачу или бумагу экономит? Хотя меня-то это устраивало – зачем оставлять в истории лишнюю память о своём присутствии здесь?

– Точнее, сначала из Сайгона в Циндао, а уж затем дальше, – охотно уточнил я. – Сюда прибыл этой ночью из Чифу на джонке каких-то местных контрабандистов.

Подпоручик задумался, явно переваривая услышанное.

И в этот момент у входной двери послышался какой-то шум, шаги и приглушённые голоса. Судя по данным автоматики, вошли двое, и оба без оружия. Женский голос (наверное, той самой уборщицы) вежливо поздоровался с какими-то «господами офицерами», те ответили в стиле «И тебе, Параскева, не хворать». Потом шаги стали приближаться.

А через пару минут дверь кабинета открылась и из коридора ввалились двое. Я обернулся. Первым из незваных гостей был молодой широкоплечий флотский офицер в чёрных брюках навыпуск, фуражке и белом кителе с погонами лейтенанта (один просвет, три звёздочки). Второй вошедший оказался довольно противным белобрысым типом маленького роста (в народе про таких говорят «метр сорок с кепкой») в синеватом сюртуке с начищенными пуговицами и такими же погонами, как у хозяина кабинета. Дополняли его гардероб узковатые брюки, высокие сапоги со шпорами, щёгольская, несколько переразмеренная для его габаритов тёмная фуражка с блестящей кокардой и красным околышем, а также аксельбант на тощей груди. Какой-нибудь местный штаб-офицер или адъютант?

Войдя, оба офицера пару минут с явным интересом переводили взгляды с меня на хозяина кабинета. Что характерно, под носом у каждого из них тоже наличествовали некие усишки. Видимо, сейчас здесь был такой период времени, когда растительность на мужской физиономии была признаком чего-то (брутальности или, наоборот, мудакизма – это отдельный вопрос), и я со своей бритой мордой на мачо местного разлива явно не тянул.

– И что-о эт-то-о за ро-ожа? – спросил наконец мелкий аксельбантоносец. Выговор у него был явно прибалтийский.

– Sarodipiuhanlohsop! – сердечно поприветствовал я его. Ну я тебе покажу рожу…

При этих моих словах все трое заметно напряглись. Поскольку не поняли, что это за язык, а также – произнёс ли я эту непонятную фразу в ответ на их реплику или просто так?

– Позвольте полюбопытствовать, а что вы сейчас сказали? – спросил хозяин кабинета.

– Это на наречии одного из зулусских племён Каксаи, – объяснил я.

– О, да он, оказывается, понимает по-нашему??! И что сие означает? – уточнил сильно удивлённый морской лейтенант.

– Это одновременно приветствие вроде «здравствуйте» и пожелание долгих лет, а также удачной охоты, – охотно соврал я и добавил: – Ek is baie bly on joo te sien!

– Что-о, что-о, про-ос-стит-те? – вылупил на мня свои слегка изумлённые белёсые очи маленький.

– А это, господа, примерно то же самое, «очень рад вас видеть», только на языке африкаанс, – пояснил я, добавив смятения в их ряды.

Н-да, не такие-то они здесь, оказывается, и умные, как про них принято думать в далёком и не очень будущем. Раз уж не сообразили произнести первую сказанную мной фразу наоборот и чётко понять, куда именно я отправляю спросившего насчёт моей рожи и кто он такой в моём представлении. Хотя с одной попытки этот «перевёртыш» точно не запомнить и тем более не воспроизвести, да и употреблённые мной хулительные слова здесь вполне могут быть и не в ходу. Тем более что вторая произнесённая мной фраза означала именно то, о чём я сказал. При краткой самоподготовке я всё-таки выучил несколько фраз на этом в общем-то исчезающем, языке.

Кстати, не дай бог, если со мной заговорят на французском. Нет, то есть, конечно, я всё пойму и «адаптер» даже выдаст мне подсказку по поводу того, что и как отвечать, только вот произнесу я это со столь чудовищным акцентом, что они неприятно удивятся. Они же не в курсе, что через сто лет французский не будут изучать в школах (кроме разве что каких-нибудь узкоспециализированных «Имени Николя Саркози и Карлы Бруни»), поскольку он у нас давно никому на хер не нужен, даже самим французам…

– Ничего себе… – вырвалось у флотского лейтенанта, который тут же, без паузы, обратился к хозяину кабинета. – Женечка, как ты уже, наверное, догадался, мимо вас только что продефилировал со своими матросиками этот сквалыга Шлератт, который рассказал мне, что Овсюк повёл к тебе какого-то господина, причём по виду явного иностранца. И мы с господином бароном поспешили взглянуть. Так это он и есть? И, что самое удивительное, хорошо говорит по-русски?

С ума сойти, война же идёт, фронт где-то в тридцати верстах, а они явились поглазеть на заезжего иностранца?! Да ещё, чего доброго, покинув для этого какие-нибудь важные посты! Больше заняться нечем? Хотя подозреваю, что практически в любой осаждённой крепости во все времена всегда найдутся меланхолики, которым по жизни грустно и скучно…

– Да, это я и есть, – вежливо ответил я вместо всё ещё державшего в руках мой паспорт и глупо улыбавшегося при этом господина подпоручика. – И таки да, говорю. Кстати, позвольте представиться: я Андрэ Рейфорт, французский журналист. С кем имею честь, господа офицеры?

– Лейтенант флота Зиновьев, – охотно представился моряк.

– Ко-орнет, ба-аронн фо-он Пыхте-е-Скеебиносс, адъюта-ант его высокопревосхо-одительстфа-а нача-альника-а Ква-антунского укреплённо-ого райо-она генера-ал-лейтена-анта Стесселя, – важно и длинно, словно делая мне величайшее одолжение, отрекомендовался мелкий.

Ну да, подпоручик «по кавалерии» это корнет и есть, и погоны у них действительно были одинаковыми. А в казаках он звался бы хорунжим. И насчёт его акцента я не ошибся, фамилия у этого захудалого фон-барона явно чухонская, какой-нибудь «земгальско-латгальский дворянин», имеющий во владении убогий хутор (и хорошо, если не пропитый его предками) посреди болот и картофельных полей, громко именуемый поместьем, а точнее – мызой или фольварком. Хотя нет, «фольварк» – это уже из словаря чистокровных дойчей…

– Мне очень приятно, господа, – улыбнулся я им. – Чем вызван ваш столь горячий интерес к моей скромной персоне?

Хотя и так было ясно чем: они же тут более полугода в осаде сидят. Небось, осточертело, поскольку свежих-то тут не появляется совсем.

Однако вместо ответа оба зашли за спину подпоручику Майскому и некоторое время изучали мой паспорт, передавая его друг другу. И по их лицам было видно, что иностранных «ксив» они до этого момента в руках, похоже, не держали.

– А откуда вы так хорошо говорите по-русски? – спросил Майский, наконец возвращая мне документ.

– Ну, для начала, мой покойный папа был русским.

Офицеры переглянулись.

– Да, на француза вы не очень похожи, – констатировал флотский лейтенант. – И, кстати, разговариваете по-нашему совершенно без акцента. Причём примерно так разговаривает, например, мой дядюшка Георгий Аполлонович из Екатеринбурга и прочая тамошняя уральская родня…

Экий он внимательный, этот Зиновьев. В другое время стоило бы его убить на месте за подобные догадки, но пока категорически не стоило этого делать. Каждый раз отвечать на «здравствуйте» пулей в лоб – это путь в никуда.

– Не спорю, господа. Всё возможно. Но вообще-то я родился в Португальской Западной Африке.

– Ого. А как это вас туда занесло?

– Не меня, а батюшку. По морю, естественно. Лето 1862 года, частная экспедиция под патронатом Императорского Русского географического общества. Профессор-естествоиспытатель Смышлаго, который собирался изучать каких-то африканских насекомых и приматов, и считавшийся гидрографом отставной капитан третьего ранга Синичилло, который, похоже, грезил о географических открытиях. Бриг «Бриз». Неужели не слышали?

– Честно говоря, нет.

– Странно, господа. Хотя, честно признаюсь вам, даже в Санкт-Петербурге, когда я там побывал, практически никто не смог вспомнить об этой экспедиции, хотя её организаторов благословили и даже вроде бы ссудили деньгами известные тогда адмиралы Анжу и Посьет. Так что я вовсе не удивлён. В общем, бриг «Бриз» был разбит во время сильного шторма на камнях у Амбриша, это недалеко от Луанды, на атлантическом побережье португальской Анголы. Погибли тогда почти все. А в числе немногих спасшихся был мой отец, мичман Сергей Хренников. Ну а поскольку шансов выбраться на родину без средств и документов у него практически не было, там он обосновался и прижился…

Мои слушатели явно напрягли извилины, по крайней мере, по их лицам было видно, что они глубоко задумались, но явно так и не смогли вспомнить ничего путного ни про какие-то там географические экспедиции, ни про названную им часть Африки в целом, ни и про Анголу в частности. Вообще, вся эта откровенная сказка про белого бычка была на всякий случай сочинена мной накануне отбытия, и единственное, что в ней было относительно правдивым, – лет за сорок до года, в котором я оказался, в списках российского флота действительно значились какой-то там мичман по фамилии Хренников и судно с названием «Бриз» (но было ли оно бригом – отдельный вопрос). Однако для тех, кто знал географию в пределах максимум программы кадетского училища, это вполне себе проканало…