Владислав Миронов – Журнал «Рассказы». В темном-темном городе (страница 1)
В темном-темном городе. Крафтовый литературный журнал «Рассказы», выпуск 44
Авторы: Матвей Юджиновский, Роман Голотвин, Алексей Гибер, Владислав Миронов, Марат Юсупов
© Издательство «Крафтовая литература», 2026
Мамы не лгут
Матвей Юджиновский
Душевая шторка была задернута. Привычно, в который раз. Только Рома совсем не желал к такому привыкать. Да, она сушится, и это правильно, но не каждый же день. Однако Маша забиралась в ванну почти ежедневно. Вымыть голову, подмыться, освежиться после сна, ополоснуться после фитнеса и, конечно, искупаться в пенной или аромаванне: Маша не жалела на это времени никогда. И это тоже было правильно – для ее здоровья, красоты и мира в их паре. Вот только…
Казалось, исключительно Рома и натыкался на этот занавес – темно-синий, шуршащий, отсекающий половину и без того крохотной ванной комнаты. Сам он, принимая душ, шторкой не пользовался, наоборот, сдвигал ее назад к стене. И делал это снова и снова, потому что Маша то ли забывала, то ли не успевала до него.
После года жизни под одной крышей выходило это у него уже на автомате. Он переступал порог и, прежде чем шагнуть к раковине или стиральной машине, брался за шторку и отбрасывал ее к стене. Сам-то при этом в ванну лезть и не собирался. Просто так становилось легче. Легче дышать, легче думать. Рома списывал все на то, что при задернутой занавеске комната будто ужималась и теснота неприятно давила. Хотя раньше никаких намеков на клаустрофобию у себя не замечал.
Шторка была задернута и теперь. Рука привычно потянулась к ней. И замерла на полпути. Рому парализовало, враз он покрылся холодным потом. Волоски привстали на руке, и он убрал ее, так и не коснувшись шторки.
От сердца отлегло. Почему – не знал, понимал лишь, что чуть не сотворил непоправимое.
Шагнул к раковине, настроил воду, согрел ладони. Умыться, позавтракать – и на работу. Все как всегда. Кроме шторки. Темно-синяя, непроницаемая, она нависала за спиной, теснила, как наглый, самодовольный верзила-хулиган. Как и всегда, хотелось отдернуть ее, впустить пространство, воздух, свет. Но от одной этой мысли сердце срывалось в бег. Рома отказывался это анализировать, продолжая умываться.
Раньше, когда он жил здесь с мамой, никаких проблем с душевой занавеской не было. То ли потому, что мама редко оставляла ее расправленной, то ли потому, что занавеска висела другая – светлая, с дельфинчиками. Он купался с ними с детства – чего их бояться?
Новую, тяжелую и темную, купила Маша. Она вообще много чего купила в первый месяц взамен старого. Придверный коврик, пледы на кресла и диван, постельное белье, держатель для туалетной бумаги, сковородку. Позже, правда, энтузиазм поутих. Рома выдохнул, хотя, казалось, не имел ничего против. А затем, пару недель назад, Маша впервые обмолвилась о переезде – их совместном, ею спланированном.
Рома чистил зубы и в отражении зеркала видел шторку. С университетских лет, когда спать ложился поздно, а вставал рано, он заимел привычку чистить зубы с закрытыми глазами, будто таким образом можно урвать еще пару минут сна. Но сейчас сомкнуть глаза не мог. Как антилопа на водопое, спиной ощущал угрозу. Чувство было странное, глупое – ну какая угроза от лоскута ПВХ? Но именно оно, похоже, и заставляло всякий раз отдергивать штору. Не она сама внушала тревогу, понимал Рома, а то, что может за ней скрываться.
Покинул ванную он, так и не притронувшись к занавеске, однако по пути в гимназию перестал этим мучиться. Ну, сложит ее в этот раз Маша (в кои-то веки!), разве стоит из-за этого терять аппетит? Уже жалел, что пожертвовал завтраком. Несъеденный омлет, правда, захватил на работу.
Четвертый год он преподавал алгебру и геометрию у средних классов. Дело это ему нравилось. Уравнения, функции, теоремы, формулы – четыре всадника порядка среди хаоса. Рыцарем царицы наук Рома служил едва не полжизни, хотя при первом знакомстве дико невзлюбил. Но мать насильно окружила его бесконечными строчками вычислений, и, как он часто шутил, сработал стокгольмский синдром. В университете, однако, пришлось признать, что научную работу он не потянет: мозги плавились, перегорали, и на развилке между психдиспансером и пединститутом Рома выбрал второе. С поникшей головой пошел по родительским стопам.
Но было то около девяти лет назад, сейчас же его все устраивало. Гимназия в десяти минутах ходьбы от дома, в меру адекватный коллектив, зарплата, если с факультативами, неплохая. Из минусов только редкие буйные ученики. Но и против них имелось проверенное средство – уроки правильного поведения от директрисы Веры Павловны. В свои годы Рома и сам прошел эту школу воспитания: мать всю жизнь работала учителем и десять лет назад заслуженно стала директором гимназии.
Три урока были позади, в перерыве Рома умял омлет, добавив сверху два кусочка ватрушки: Рая Семеновна, учительница истории, снова угощала выпечкой. Рома уже не пытался вникать, по какому поводу – чьи-то именины или, наоборот, сорок дней, может какой очередной церковный праздник. Оставался последний на сегодня урок – геометрия у восьмого «А». Рома любил вторник именно поэтому: приятно заканчивать рабочий день в обществе смышленых и усердных учеников.
У кабинета его поймала мама. После пары-тройки дежурных фраз Вера Павловна спросила:
– Ну, что Маша?
– Маша? На работе.
– Ну, Ром, ты же понял.
Она улыбнулась. При своей должности Вера Павловна любила ярко-красную помаду. Женщиной она была высокой и плечистой, предпочитала брючные костюмы и короткие стрижки.
– Ну мам, все решится, не наседай.
Рома вошел в аудиторию. Мать последовала за ним.
– Девочка передумала?
– Ну пока думает, это нормально, взвесить все «против» и «против».
На самом деле Маша уже все придумала: куда переехать, где жить, сколько платить и чем зарабатывать.
– Ну что ей все-таки не нравится? Квартира у тебя есть. Трехкомнатная, и не где-то на отшибе. Ну, хочется как у подружек, так можно же ремонт, пожалуйста. Зачем переезжать?
– Мама, заканчивай.
У Ромы заныл живот. Омлет – это не еда, но вчера Маша так ничего и не приготовила.
– Да я и не начинала, – на какую-то сотую долю Вера Павловна повысила голос. Многим ученикам этой сотой хватало, чтобы прикусить язык.
– Вот и не продолжай.
Рома отвернулся и стал вычищать губкой и без того белоснежную маркерную доску. Мама молчала. Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге замер, вмиг одеревенев, восьмиклассник Юсин Максим.
– Извините, – буркнул он и с осторожностью сапера прикрыл дверь.
– Мам, урок, – обернулся Рома.
Вера Михайловна нахмурилась и шагнула к выходу.
– И ты тоже уедешь? С ней?
– Ну ничего ж не решено, а ты все заладила.
– А будет решено – уедешь, да? – Казалось, она сейчас пустит слезу.
– Да куда я? Отсюда – куда? Куда я от тебя? – абсолютно искренне выдал Роман. И было в этом и облегчение, и какая-то потаенная горечь.
Мать улыбнулась и вышла.
Квартира встретила тишиной, каким-то молчаливым упреком. Маши не было. Рома понял это, перешагнув порог. Обычно на кухне свистел чайник или гудела микроволновка: Маша освобождалась из аптеки на час-полчаса раньше, он приходил к ужину. Обычно, но не всегда.
Рома обошел комнаты: Маши действительно не было, шторка в ванной снова висела расправленная. Он решил было, что жена после работы быстро перекусила, приняла душ и убежала на встречу с подругами. Почему нет? Или на маникюр. Вот же занавеска – привычно сушится. Но тут он вспомнил утро, неприятное и странное утро, вспомнил, что сам же и оставил шторку в таком положении.
Маши не было здесь.
Осталась во вторую смену, сделал вывод Рома. И такое случалось, ждать ее дома теперь только после девяти. Потому он вымыл руки – не в ванной, тут же, на кухне, – и поставил на газ кастрюлю для пельменей.
С Машей он познакомился в аптеке, у нее на работе. Было это уже больше двух лет назад. В то время ему приходилось бегать туда едва ли не каждую неделю: сильно болела бабушка, и мать гоняла его за всеми возможными пилюлями, о которых вычитала в сети или услышала от знакомых. Бабушка, правда, все больше отмахивалась, мешала таблетки со своими отварчиками и зельями, посмеивалась над дочкой – возможно, предчувствовала. Месяца через три она ушла.
К этому моменту у Ромы с Машей сложились теплые отношения. Она встречала его уже не просто дежурной улыбкой, искренне интересовалась самочувствием бабушки, откладывала для него необходимые лекарства, которые бывали в дефиците, звонила, когда они поступали. А Рома покупал только у нее. Поначалу это было лишь совпадение, но дальше он приходил в аптеку исключительно в ее смены. Из-за этого случались ссоры с матерью: она ждала его с таблетками, а он врал, что забыл, не успел, что лекарства не было, хотя на самом деле просто у Маши был выходной. А дальше, чтобы сделать ей приятное, Рома стал докупать сверх маминого заказа что-то по акции – делал Маше план по продажам. Она это прочитала, и их взаимная симпатия окрепла.
Незадолго до бабушкиной смерти Рома пригласил Машу на свидание, но оно так и не состоялось. Пускай болезнь бабушки не отступала, старушка не выглядела безнадежной, сохраняла разум, какие-то силы, оттого ее уход показался неожиданно резким. Рома внезапно осознал, что все это время она не шла на поправку, а умирала, и все это время его мысли были почти всегда о Маше. Бабуля страдала, мучилась страхами, а он ходил счастливый, улыбался, флиртовал. Чувство вины выбило почву из-под ног, он сообщил Маше печальную новость и соврал, что будет занят похоронами.