Владислав Март – Третий (страница 2)

Начало лета не сильно богато на подарки такому как я. Основная сила зла природы копится к осени. То золотое время сбора средств для помощи злым людям. Не зная того, многие натурально ходят по ядам, любуются ядовитыми цветами и ягодами, замирают при виде великолепного полёта насекомого, с которым лучше не пересекаться. Осенью я пополняю свои запасы. Тащу в заимку необходимое, сортирую, провожу подготовку половину зимы. Затем в конце снежного периода устраиваю себе отпуск, спячку с пустой головой, которая бывает затягивается на недели, как в этот раз. Долго, что можно пропустить весну. Начало лета такая невинная пора, что поискать злое в этом буйстве жизни непросто. Однако опыт помогает. Сегодня я отправлюсь к ручью в глубоком овраге. Безымянному и заболоченному, охраняемому берегами со сгнившей ольхой и негниющим вязом, туда, где растёт необходимое мне.

Перешагивая через трухлявые упавшие стволы, обходя такие же ещё не упавшие, но уже насквозь продолбленные чёрными дятлами, я высматриваю нужный куст. Невысокий, неприметный кустарник, по пояс и меньше, по колено, покрытый в это время насыщенно розовыми цветочками. Четыре лепестка, немного небрежных, как набросок компаса или эмблемы ордена крестоносцев на смятой бумаге. Розово-фиолетовые с яркой оранжевой точкой тычинок. Издали, обладая фантазией, можно принять за одичавший гиацинт, превратившийся в колючий куст. Зовут его волчеягодник. Или волчье лыко, чертогрыз, язычник, всё сплошь названия данные хорошими людьми. Так как не знают они его пользы для плохих. Поскольку не осень, мне не нужны ягоды растения, а нужны ветки. Значит придётся срезать их, скусить проволкорезом, практически погубить растение. Так всегда с ними. Чтобы принести вред нужно принести вред. Гибкие и сильные пруты пригодятся для многих лечебных целей. Более всего мне необходима кора-лоза, которую я сниму в сарае и листья, что обрываю на месте, в овраге. Корой можно будет лечить тяжёлые кожные поражения, например, у тех, кто ворует светящийся металл. Лист пойдёт в смесь к листу ландыша и поможет выжить избитым до смерти по животу и пояснице. Ягод с прошлой осени у меня осталось много. Ягод всегда собираешь больше, чем нужно, такие они красивые, не удержаться. Красные эти слёзы, похожи на спелую рябину, пустят кровь представляется там, где нет артерий и вен. Весь покроется человек алой росой. Болезней таких мало, для чего нужны ягоды кровопускания, но бывает. Убийцы на то и убийцы чтобы друг друга убивать. Есть такое поражение, когда спасти может только кровотечение. Сменить нужно всю кровь и волчье лыко со своими ягодами сделает это замечательно. Я нарезал ветки стоя на коленях, перевязывал их верёвочкой, а листья складывал в мешок. Быстро же я занялся работой. Скоро очнулся от сна. Соскучились пальцы по уколам веток и ожогам от всякой растущей зелени. Чувствую, не просто так торопятся суставы пальцев скручивать листья в самокрутки. Будут у меня гости. Чумной скоропортящийся народец с убойной его половины.

Первый больной.

– Ты это, это, вопросов не задавай, не тупи, но и не шустри, – Бригадир старался не смотреть на раненого бойца. Он понимал, что говорит, скорее сам себе. Боец из-за боли и страха смерти не слышит его или слышит, но не понимает.

– Если спросит что, говори честно, так, как мамке – один взгляд Бригадира на окровавленные дёсны широко раскрытого рта рядом и снова взор в пол. Мысли начальника выстукивала пульсация на виске: «Зря едем. Только салон запачкали. Надо было его на разборку в госпиталь свезти».

Машина качнулась и всех внутри повело вправо.

– Осторожней, – боец на переднем сидении вяло фыркнул водителю, будто ему было не всё равно. Бригадир сидевший с раненым позади, прижался к стеклу лбом и прищурился.

– Заворачивай, заворачивай сразу за соснами. Ты слышишь меня? – рука потянулась к плечу водителя, но тот без дополнительных приказов начал широкий поворот.

– Типа это не сосны, а ёлки.

– Чё? Поумничай у меня тут.

Машина вошла в долгую колею старой колхозной дороги и утонула в тени аллеи ясеней. Или клёнов. Или дубов. Кто их разберёт, они тут не на экскурсии. Сидящим в салоне было всё равно и только ухабы дороги раздражали.

– К тем домикам? – водитель вытянул шею и всем лицом указал куда-то через лобовое.

– Не, те заброшенные, – Бригадир не отрывался от стекла, – он отдельно ближе к лесу живёт.

– Э-э-а…, – промычал раненый и неожиданно начал садиться, уткнулся кровавым ртом в подголовник впереди, а затем его начало рвать мутной жижей на пол между его ног.

Никто не комментировал. Не помогал, не мешал. Звуки рвоты были негромкими, не осталось сил даже на рвоту. Машина подпрыгнула дважды на кочках, а затем наоборот шумно протёрлась обо что-то пузом. В конце старой аллеи, тени отступили и расширяясь, показался летний день. Водитель повернул левее, к лесу от бывшей деревеньки, высматривая, как ему сказали в городе, синий сарай Лешего.

– Тормози там, за дровницей. В упор не подъезжай, он этого не любит.

– За чем?

– За дровницей, дубина.

– Тут тормози уже, неужели непонятно!

Шум машины стих. Трое здоровых начали вытаскивать бледного из салона. Он сделался каким-то маленьким тяжёлым комком, без рук и ног, без шеи, весь спрятался сам в себя. Зацепился кроссовком за порог авто, выпал из рукава куртки. Вытащили. В один момент как-то он собрался с силами и стоял, опершись на товарищей, но это была переоценка. Возможность стоять покинула его тут же, опрокинула на бок, на растущие волосы земли, на куст сирени и запачкала последнюю красно-чёрной рвотой. Уже совсем тихого и бледного пассажира заднего сидения, водитель и его компаньон потащили к низкому деревянному крыльцу давно некрашенного дома с квадратным окном без занавесок и массивной дверью.

На обесцвеченной временем и солнцем палубе веранды стоял высокий мужчина неопределённого возраста в поношенной одежде оверсайз, заросший длинными усами и бородой, растерявший волосы, но не безобразный, не дикий, какой-то смиренный, аккуратно отставший от суеты и времени как служитель сельской библиотеки. Хозяин веранды не выражал никаких эмоций. Должно быть он вышел на шум автомобиля. Стучать и звать не пришлось. Тащить раненого к нему не получалось без потери куртки и обуви, поэтому в конце концов Бригадир взял его на руки и именно так занёс в дом.

– Веришь ли ты во что-нибудь? – я сидел рядом с постелью раненого, некрупного жилистого с большой мордой, коротко остриженного, наверное, тридцатилетнего мужчины. Часть зловещей татуировки лезла из-за спины на шею и тыкала в меня острым краем рисунка. Что за динозавр у него там наколот? Какая-то лапа с когтями. Вряд уссурийский тигр. Дракон? Тело увядающего больного, напоминало стаффорда на приёме ветеринара, временно глубоко несчастного и обессиленного, потому как хозяин велел терпеть и не скулить. Как же можно не скулить, когда страшно.

– Что? – он ответил своими сухими губами, словно две газеты потерлись друг о друга. Принятая доза не ликвидировала дегидратацию. Потом бы ему ещё просто попить. Или поставить капельницу?

– Веришь во что-то, спрашиваю, в бога, может, в какую-то силу? В судьбу?

– В бабло он верит, – перебил тот, что был водитель. Тут его ткнул носком ботинка товарищ и больше водитель слова не брал.

– Нет. Не знаю. Мне плохо, – раненый немного пошатывал головой из стороны в сторону, как если бы хотел тихонько звонить в колокольчик, как если бы верёвочка от колокольчика оказалась у него в зубах.

– Ниточка того колокольчика, отмеренная в невидимом мире, подходит к своему последнему узелку, – пробормотал я про себя.

– Чего? Если нужно верить, чтобы выжить, я готов. Верю. Что надо делать? – губы-газеты шуршали.

Я не торопился. Настой медленно действует. Вода здесь тяжёлая, неспешная. Есть время на некоторые детали.

– Нет, так не работает. Верить в такой момент начинать поздно. Надо было до, – я потрогал его лоб, уже не такой горячий.

– Верить может и нужно. Научные люди считают, что если не вера, то уверенность в таких делах в помощь. Верь. Тебе-убийце это пойдёт. Верующие – самые опасные люди, – сказал я сам ровно и негромко, – но, здесь уж не начинай. Выкарабкаешься и уходи. Верь там, за моей дверью. Мне тут этого не нужно.

Сидящий в углу Бригадир чуть подался навстречу мне, вперёд, словно ожидал моих объяснений. Что ж, я немного объяснил, повысив голос.

– Верующие, говорю, самые опасные люди. Им всё простится. Что ни твори. Можно собак убивать, а можно вслед человеку непристойное кричать. Или стрелять. В спину.

Бригадир кивнул с видом значительности сказанного и откинулся на спинку стула. Как стул выдерживает его массивную фигуру? Где таких откармливают? Тибетский мастифф. Такая же волосатая грудь. А компаньоны его, прямо алабаи. Уши порезанные, хвост отрублен, все в шрамах. Центнеры. И охраняют.

– Могу верить, могу не верить, как лучше, так и буду, – раненый пытался поднять руку, сделать жест в мою сторону, – выживу, Леший?

– Какой он тебе Леший! – сорвался басом Бригадир, вновь подавшись телом вперёд, скрипнула половица, до меня докатился густой неприятный запах желудка мастиффа, – лежи давай, выздоравливай молча. Доктор он, лечит тебя, дурака.