Владислав Март – Пришествие (страница 2)

Я пока не умею объяснить кто или что пришло. Состоялось пришествие. Шлёпнулось на нас, как кусок масла на щербистый многозлаковый хлеб. Блям, на всю нашу цивилизацию с её выдумками истории, с её сказками религии, с ячеистой структурой хлеба-этноса. Навалилось масло и начало таять. Постепенно заполняя все соты, все прорехи, выжимая из нас воздух. Масло проникало и проникло, мы теперь больше не хлеб. Теперь мы плазма или плесень. Мы влипли в это масло и не отмыться уже никогда.

Все женщины и дети давно были отправлены каждой возможной оказией, каждой правдой и неправдой в далёкие края. Говорили, хотя откуда и кто мог знать, но говорили, что лучше на Север. Карелия и Мурманск ещё никогда не были так популярны как в тот… хотел написать сезон. Но, понимаете, описывать это сезонами уже нет смысла. Поэтому в достаточно будет сказать «в то время». Мужчины, аналогично, частью бежали к Полюсу, но ввиду общей неясности происходящего, большинство, как и я, остались караулить дома и слушать радио. Мужчины тогда собирались сражаться за свои права или хотя бы договориться с Пришедшими. Но, так… я сбиваюсь. Я сильно стараюсь сохранить повествование понятным, но сбиваюсь. Да, определённо многие мужчины в то время не уехали на Севера. Ждали ясности и призыва к борьбе, ждали, когда адреналин и тестостерон разрешат им порвать белый свет. Остались и из любопытства, из жажды наживы, из-за мародёрства, но и желание прослыть героями совершенно точно присутствовало.

Власть и раньше, никогда раньше не объясняла свои поступки заранее. Потому как планов никогда не строила. Но то хотя бы была обычная власть воров и мачизма. Эту власть хотели разделить все и приспосабливались все. Власть – это такой десерт, когда у тебя уже есть внутри мясо и картошка, но идти из-за стола тебе некуда. Нужен десерт, порция власти. Иногда здесь была война, иногда инфляция, но как-то выживали. Дружили с собаками, убивали собак, делали прививки, не делали прививки. Потом ещё этот Трампизм. Цунами на Тайване, Запорожская АЭС… Было по большому счёту всё понятно и интересно жить. Теперь, при новой власти, этих Пришедших, сразу везде и всюду занявших всё, теперь было страшно. Пропадали женщины и дети, общество раскололось, появились определившиеся, помогающие новой власти, появились неопределившиеся, протестующие. Пропавшие жёны и матери, поначалу полная мистика, вдруг, начинали посылать сообщения из каких-то неведомых мест, где с покорностью объясняли, что так нужно. У них другая миссия теперь. Женщины для другого. Что это были за слова? Миссия. Так не выражаются наши дочери, жёны, матери и бабушки. А дети? Дети обоих полов пропадали. Ползающие тут и там робомобили, жуки, словно производили перепись населения. После встречи с этой прослойкой между новой властью и людьми всегда кто-то исчезал. Якобы женщин забирали гвардейцы, словно преступников и увозили на машинах. Похоже это было неправдой. Они исчезали, часто не взяв никаких вещей, паспорта, денег. Женщины таяли словно зелёный цвет осенью. Случился их исход. И дети, которых и без того было немного. Дети куда-то исчезли затем. Мужчины прятались как во время мобилизации. Мужчины были трусами. Но сигнал, зов, мог вынуть их из нор. В ожидании его, иначе жить, как в спрятанном виде, было нереалистично.

Оказалось, что прятаться не страшно и не сложно. Потому что в посёлке прятался не один я, прятались многие, прятались все, да прятался сам посёлок. Прятались по-разному. Кто-то по-ремарковски ныл о прошлом сроке в камере временного содержания себя и сбежал в посёлок с новым именем, геройствовал об изодранном Билете или проигнорированных выборах, что опять же вышло боком холодной койки на «временном». При том, это была выдуманная рассказчиком тюрьма и только он сам себя в ней и удерживал. Ему так было комфортнее страдать. Сидеть в комнате не выходя, потому что его якобы заперли. Другой ничего не менял, никуда не уезжал, не протестовал, а только цитировал выдуманных русских мыслителей, просиживал на КПП и смаковал виски с пластиковой пробной в удивительно красивой бутылке с нарисованным филином. Кто-то по-рокерски, по-ступински отхаркивал желчь в грязь, обходя и косясь на КПП, но заглядывая в окна, бормоча после приступа кашля о том, что при Сталине-Гитлере-Цезаре-Рамзесе такого не бывало. Ступин, не известный никому при жизни, стал популярен, потому что его песни в то время транслировало радио Судного дня. Помните, строки, что скоро солнце рухнет в Атлантику, Америку смоет волной, а на африканский берег выйдут рыбы и станут жрать негров? Мы реально так и думали в те дни. Мы радовались, что мы не негры. Мы радовались, что Ступин поёт на нашем языке и обо всём нас предупредил.

Никодим, что считал КПП не просто местом для выпивки и обмена новостями, но и Клубом культуры, вмешивался в загрязнение как речи, как и пола. Мог грозно опешить фигурным ругательством, а то и замахнуться своей ладонью, размером со снеговую лопату. Никодимская ладонь вроде бы никого не трогала, но все были осведомлены о её тяжести в делах порядка на КПП. Она же, эта ладонь-лопата, громко хлопала по столу-прилавку, когда со стороны дороги показывался свет робомобиля. Звук этого хлопка всем был хорошо знаком. Знак опускаться на пол плашмя, гасить окурки и молчать. В такую минуту все шестьдесят квадратных метров помещения оказывались устланы ламинатом из тел смотрящих друг другу в случайные плохо отмытые части тел. Свет проезжал мимо КПП каждую неделю. Я уверен, что оператор того света знал, что мы тут прячемся. Но ожидая численный перевес не совался к нам. По сути, после единственного пятничного рейда, нас особенно не искали. На нас махнули рукой. Надеюсь у Пришедших есть руки. Это постепенно приводило к тому, что в посёлке появлялось всё больше людей. У нас оказалось безопасно. Хотя, как людей, мужчин, все были мужчинами. Женщины лишь приходили во сне и сообщали, что искать их не нужно. Они теперь заняты новыми делами. По ночам новенькие приходили из тех мест, где «всех забрали». Когда Никодим, спрашивал, а вас отчего ж не забрали, подослали к нам? Пришельцы тупили взор, хватались за сердца, а однажды долгоногий дядька в плаще упал в обморок от данного вопроса. Как после такого не принять в посёлочную коммуну? Признаюсь, я начинал тайно мечтать, чтобы нас всё-таки почистили, проредили. Я тогда считал, что их и меня не взяли, потому что мы самые бесполезные существа на земле. Неприятно много мутных личностей дышало рядом, выдавая и моё место укрытия. К тому же, мало кто мог достоверно объяснить, что случалось с забранными. Показания совпадали только в одном. Пришедших лично никто не видел, сначала забрали женщин, потом детей, во многие места невозможно было пройти, мешала невидимая завеса или внезапный, валящий на бок сон. Мешало исчезновение женщин, их особый взгляд на мир. Когда они умели видеть не правых и неправых, не сломанное и несломанное, а иное, своё, терпеть и быть гибкими. Без них оставшиеся либо ничего не делали, либо крушили. Но чаще, конечно, сами бывали сокрушены.

КПП, бывший магазин при нём, с остатками столов и поставленными на бок неработающими холодильниками и шкафами, стал нам и баром, и казино, и теленовостями. Диктором начинал сам Никодим. Протирая посуду, в начале вечера сообщал, что в Настасьино стреляли, а у Редькино много следов парнокопытных. Ещё редкая публика, рассаживаясь в четыре, делала вид, что пришла именно за новостями, а не за тем чтобы нажраться до белого каления. Мужчины именно так готовились вступать в борьбу, когда призовёт долг, Президент или радио. Кивали, обсуждали, что косуль много, а волков нет. Хищников нет. Речь Никодима подхватывали больше и чаще, скажем Дед, который хрипло предсказывал погоду назавтра по местам на небе, или Беглый. Тот часто делал вылазки вплоть до Минского шоссе, в Верею, бывало, что в Можайск, его рассказы всегда были гвоздём вечера. Он отрицал, что есть внезапный сон, но то, что дальше Можайска пройти нельзя из-за какого-то препятствия – подтверждал. Мы тогда дискутировали, что вместо изоляции, невидимой стены, зажавшей нас тут от мести Пришедшим, пропускавшей только инсектов и жуков, лучше бы вместо этого всё вертелось и невозможно было на месте усидеть. Лучше бы мы вынуждены были постоянно перемещаться, как кочевники, чем пить здесь в потёмках. Накаркали, как говорится. А то хищников нет. Хищников на нас нет.

Зажигались огарки, огоньки сигарет, в пустой темноте углов рассаживались ещё семь-восемь пришедших, включая иногда и меня. Хоть прятаться мне надлежало больше всех, а болтать меньше остальных, я не мог неделю провести в одиночестве. Я вознаграждал себя за терпение жить одному. Ну, как одному, почти одному. Пса я скрывал и запирал его, уходя, в доме. И за это смирение, самосохранение за забором, как зарплату, как премию, давал сам себе явку на КПП по пятницам. В самый шумный день, в вечер. Вечер, когда многие раскрывались, сообщая о прошлой жизни небылицы, присваивая себе что-то от героев виденных ими фильмов и преувеличивая ту опасность, что они представляли для государства и людей. Любил я пятницу и за большое число свечей, что выставлял Никодим. Уют и гало от них, напоминали мне рестораны в далёких чужих странах, что я так любил. Когда я их любил и когда путешествовал. Когда эти страны ещё были в природе. Лежали на спине капризной черепахи, что никак не сдохнет в эфире космоса, а может сдохла давно, но всё никак не утонет, так и плавает пузырём, неся нашу плесень из осени в зиму… Кто ест дохлых черепах? Не помню такого из зоологии. Нет на них хищников. Не наблюдалось раньше. Теперь пришли.