Владислав Март – Пирожок (страница 1)

Владислав Март

Пирожок

На сегодня миссия – испытать это ощущение. Чувство беcтревожности, так редко посещающая меня нега. Когда у хорошего стоматолога, проверенного многими записями, сидишь в кресле и слушаешь подборку песен в стиле хюгге, негромко, но отчётливо дымящейся из сообразительной колонки. Когда на тебе уже и закрытые твои глаза, и тёмные медицинские очки, превращающие лампу в пляжное солнце, и руки сложены во что-то спокойное, в лодочку или горсточку, в то, перестающее менять положение каждую секунду. Когда сделан укол анестетика, практический тонкий укус внутрь тебя, выполненный, поставленный, как говорят люди, и тут же исчезнувший из твоего настоящего. Когда не просто занемело, а полностью погасло, испарилось всё, что болело, ныло, драло, царапало. Когда тебя больше не волнует, что там измельчает стоматолог и ты закрываешь глаза под тёмными очками и опушенными веками, закрываешь по собственному желанию, не из чувства долга перед сном. Когда легко клонит в фантазии, а пустая обезболенная голова отчего-то не хочет уходить в мир грёз, цепляется за музыку, переводит слова, ищет тепло у света над тобой, пробует на вкус неяркие оттенки технологического вокруг. Когда легко дышать, расслаблены ноздри, расслаблены колени и потерялось ощущение вечно согнутых пальцев. Тогда внутренний суетливый человек, паразитом живущий в тебе множество лет, и ты, более старый, помнящий покой дома, малокорыстную дружбу, радость от новой песни, вы оба, эти люди внутри тебя, суетливый и старый, вы оба чувствуете. Признаёте, что наступила беcтревожность.

Вы оба, тот, кому принадлежит нутро под кожей и тот, кто считает, что одной головы достаточно для всех дел. Оба вы чувствуете, как журчат трубы глимфатической системы, очищают мозг от готовности к неприятностям, от низкого старта конфликта, от предвзятости ко всему млекопитающемуся. Как уходит в слив страх всего на свете и готовность первым обозвать, ударить, лгать, первенство в суете. Самое первенство в броуновской лихорадке. Дренируются зоны коры, течёт тревога по канальцам, через цистерны, исчезает, растворяется ликвором и падает в общую канализацию на съедение народившимся в костном мозге тревогофагам. Капает глимфа в спинного-мозговой канал по берегам которого эти фаги охотятся на твою тревогу, как рыбак на рыбу. Глимфа редеет, ложится потрохами на дне реки, где-то у поясничного позвонка. Там, где конский хвост не прочь задрать себя вверх. Весь мозг выдыхает свободно. Весь он как кот в новой квартире. Обалдел от простора и беcцельности. Оба, старый уличный дикий и новый цивилизованный тревожный, вы, два человека-ума во мне удивляетесь пустоте и пространству внутри, тому, как крохотные трубочки очистили отвалы тревоги, упиравшиеся уж в мозжечок. Ай да, дренаж, ай да пылесос! Оба вы, начинаете шарить глазами и ушами, заполнять место пока ещё чем-то из памяти. Наугад из чертогов, из коробок с ненужным бесцветным заношенным. Но, главное, бестревожным. Пыльным, может быть, нелегитимным и бесполезным. Но невредным. Не разрушительным. Не заводящим бешенство. Не палящим костёр гнева день и ночь. Когда этой старой памяти не хватает, вы оба тащите новую, недавнюю радость от чего-то невзрослого и примеряете её на стену головы изнутри. Кажется, стоматолог со своей стороны вытряхнул ещё кулёк мусора, ещё объедки гнёта мыслей. Вынул изо рта гниль нерва, что был щупальцем тревожного разума. Пора рыскать по уму и занимать блаженную пустоту. Пока ещё попадаются идеи и конструктив, скорее распихать, поставить одно на одно. Пока не больно передвигать картотеку чертогов, пока укол подарил вседозволенность.

Но скоро, после исхода анестезии, после пиканья карты у регистратора-кассира, после цыканья сигнализации, пробуждающей авто, после тика светофора, всё возвращается. Наступает время тревог. Фоном, атмосферой, как дождь, как ветер, через всё идёт тревога времени. Приходит время. Начинается бешеная жизнь. Начинается самая бешеная на свете жизнь и по совпадению она моя. Сначала сезон чёрной пижмы. Яичная и одуванчиковая, она вдруг стареет в хлам. Растопыренные её отмороженные пальцы с некрозами торчат над переставшей расти травой. Торчат как крик недождавшихся помощи, как несобранный урожай в покинутом поле. Тут же, не успеваешь подобрать ассоциацию к черноте, как наступает хвоепад. Всякая пушистая сосна, украшение дороги и обочины, казалось бы, только что кудряво ждала новогоднюю гирлянду. Вдруг. И вдруг. Задолго до первого снега. Каждая сосна в глубине, вдоль крупных веток и ствола покрывается коричневым налётом времени. В один день стареют её длинные иголки, теряют зелень жизни и потихоньку опадают. Она так линяет, так готовится к зиме. Снаружи колючая зелень невинна и чиста, не собирается покидать кончики веток. Шишки на месте. Кора на месте. Однако это коричневое нутро, оно всё время говорит о времени. Сердцевина сосен стареет, осыпается хвоя с началом осеннего солнцекрада. Если заглянуть внутрь каждого ствола, то там будет только иссыхающее время. Что же засыхает во мне? От чего я навсегда избавлюсь в этом ускоряющемся времени, в этом сентябре? Зачем вышел от стоматолога? Зачем не попросил на дорожку новую анестезию. Укола, доктор, укола мне! Как же было с ней хорошо, с дозой безвременья, там, под лампой и очками, под закрытыми веками, под музыкой из далёкой переоцененной страны и без тревоги, без огня нерва.

Не запретить ли нам растения? Чтобы они не указывали нам ежегодно на время, не подвергали сомнению бессмертие. Не запретить ли нам лето? Чтобы мы не сравнивали его с остальным миром озноба и не подмечали ущербность и конечность всего, следующего за ним. Не запретить ли нам книги? Кстати, они из деревьев, связанные запреты. Книги содержат так много информации отвлекающей от жизни, чем дольше тратишь на них время, тем скорее иголки в центре сосны коричневеют и отрываются с качанием ветвей и падают вниз, покрывая всех книголюбов, заметивших хвоепад до тебя. Запретить книги. В них же могут быть главы про лето! Синие книги про море, жёлтые книги про пляжный отдых, красные книги про родину. У меня дома много книг. В одной из них что-то такое написано, что не даёт мне успокоиться, толкает в гору мою тревогу вжиться, стучит чугунным языком по колоколу беспокойства. Вжиться, не жить. Книга является источником тревоги, поразительно, она же её и купирует. Само чтение, процесс расшифровки символов, проглатывание мыслей успокаивает, обестревоживает. Почти как толика того укола. Стоит только закрыть книгу, самые мелкие подозрения и наблюдения, самые нестоящие ничего размышления, вдруг покупают весь мир в голове. Тревожность. Тревожный момент. Серия из 3600 тревожных моментов каждый час. Я генерирую больше тревожных щелчков, чем моё сердце ударов. Я тревожусь частотой выше, чем моргание моего монитора. Я не могу остановиться и потерять это чувство, что что-то вот-вот где-то произойдёт. Со мной. Упадёт на мой мир хвоинка и тот треснет пополам, а я буду разорван этой трещиной мира.

Когда я устаю тревожиться, проваливаюсь в тесто медленных мыслей, в перечисление про себя всего что я мог да не смог, помнил да забыл, в этом клее, в этом жидком гвозде я перестаю осознавать, что тревожусь. Я так устаю, что на тревогу не остаётся сил. Прислушиваюсь, но не могу – засыпаю. Присматриваюсь, тру глаза и мне всё равно, что я вижу и что мне кажется. Принюхиваюсь и только мой собственный запах попадает в меня. Я устал и не воспринимаю. Я устал и остановил тревогу. Я весь теперь её тело, оттого и не понимаю где она закончилась. Однако в тот же миг, неутомимые мышцы, неутомимые в отличие от головы-кости мышцы, начинают ритмично сокращаться. Опережают сердце, опережают тиканье лампочки. Мышцы подёргивают мои ноги, трясутся вне зависимости от того что я думаю об этом. Я усталый не могу спокойно быть, сидеть или лежать. Мышечная память тревожится за меня. Тремор всегда при мне. Приходится потратить последнюю волю чтобы унять дрожь ног, и, как только мне показалось, что я контролирую своё тело, где-то в груди открывается у меня дверца, дверца в меня, и в неё входит тревога. Уже в более привычном статусе, не мышечная, а сознательная. Сразу весь я становлюсь ежом и тыкаю в окружающий мир иглу-щуп, и каждый таким зондом нахожу опасность, неприятность. Тревога начинает палить изнутри, создавая очередное пламя страха, новое ожидание чего-то неприятного на кострище только что пережитого подобного. Я – тревожный человек. Я не умею жить иначе. Я люблю стоматологов за их минуты обмана, за их тёмные шоры на глазах, за ложь и укус убивающий нервный импульс. Сам я не справляюсь. Мне нужна хотя бы зубная боль и стоматолог. Иначе я истревожусь до дна. Как хорошо, что существует зубная боль.

Вода темнее воздуха, гуще, у неё гематокрит выше, она раньше показывает приближение ночи, раньше улавливает меняющее отражение мира, видит грань между солнцем, что закатилось и солнцем, что не взойдёт. Тревога также чутка, как вода. Моя тревога – самая чуткая на свете. Тревога включается задолго до начала неприятностей, потому что видит их в иной плоскости. Тревога – это грызть ногти чтобы заточить ногти и зубы. Сделать бесполезные накладки на пальцах оружием, а изнеженные эклерами эмали подготовить к мясу. Тревога – это воображаемая музыка при просмотре немого кино. Это тапёр, что сядет к чёрно-белому экрану комедии и начнём лупасить по клавишам волнующий марш. Лупасить обгрызенными ногтями… Тревога – это клей, что навсегда сцепил мою руку с телефоном. Клей, что стянул мою спину витком сутулости, а пальцы в паучки-кулачки. Не расправить плечи, не выпрямить ладони лодочкой, не раскинуть руки навстречу любимым. Клей тревоги свёл пружиной тело и мысли в комок, в паука, в слипшийся карманный носовой платок, скатал в снежок. Тревога чутка, она готовит к бедам, тренирует бессонницей, закаляет мышечным спазмом. Моя тревога чутка. Тревога – это готовность к конфликту, к битве за ерунду, за взгляд или слово. Она превращает меня в агрессивную конфликтную особь, которой повода нужно мало. В тварь превращает. Всего только застать на белом свете рядом другого человека. А там уж, у кого тревога сильнее. Моя – невероятно сильна. Мой тренер долго учил беспокоиться. Вот я проиграл все сценарии беспокойства, потревожился обо всём, не выспался во все ночи, уморился тряской ног во все дни, растерял мысли кроме подготавливающих меня к неприятностям. Я дозрел. Мои зубы готовы к мясу, мои зубы заточены о ногти. Готов выйти в злой мир. Я тревожусь ещё, но уже не боюсь. Потому что бояться нечего, злее меня здесь нет никого. Злее меня на меня самого из-за моей тревоги, злее меня, тревожного курка винтовки, не может быть никого злее. Я думал, что это была тревога, а оказалось это была предзлость. Я думал, что это дрожь, а это, похоже, были мышечные тренировки.