Владислав Маленко – Проза в царапинах (страница 1)
Влад Маленко
Проза в царапинах
© ООО «Лира», 2026
© Маленко В. В., 2026
Проза в царапинах
Обещание – это твой личный гимнаст. Не сдержал обещание – гимнаст срывается с верхотуры. Хорошо, если прикреплен внизу спасительный батут. А если его нет?
При мне у человека, который всегда веселился, остекленели на минуту глаза.
Это случилось, когда мы сидели в кофейне, говорили о политике, а я вдруг с жаром процитировал известные лермонтовские строки:
Мой добродушный собеседник вдруг замер и превратился из милого толстячка-балагура в холодного булгаковского рыцаря:
«Нет и не будет никакого суда. И никакое возмездие никого не настигнет. Знай это!» – сказал он тоном покойника и еще мгновение сидел неподвижно, а потом, как ни в чем не бывало, ожил и замурлыкал себе под нос привычную безобидную песенку.
На берегах Волги живут военный завод и древний Кремль, шашлычная и царский ботик. И не надо суживать странную страну, в которой из одного угла идет крупный снег, а в другом дымится теплое море. Помню, как, завернутый в персидский шелк, я вел разговор с Рустамом Хамдамовым о Толстом и сценариях Тонино Гуэрра, а внизу в подворотне меня ждали пацаны с уже наполненными пластмассовыми стаканчиками. В этом смысле полезно выходить со званого обеда в Кремле и опускаться в метро. Лучи не должны мешать заходить в бабушкину хрущевку. Недавно меня попробовали укорить за стихотворный плакат «Русские маяки», мол, как можно устроить соседство Мандельштама и Шолохова? Да можно и нужно, потому что у России, как у моря, нет неприкасаемых камней! Потому что мы все в результате превратимся в тени древних греков, чтобы вечным утром выспрашивать у прибоя новые стихи и молитвы.
Ветер с моря, девушки, осень, медленный джаз, алкоголь, яблоки в синяках – это инструменты для правильных касаний. Нужно обеспечить необходимую пустоту для посадки туда новых самолетиков-идей, самолетиков-открытий и находок, а я только лишь авиадиспетчер.
– А теперь, юноши и девушки, задавайте мне любые вопросы! – бесстрашно обратился я к залу.
– А можно на тему истории? – поднялась красивая девушка со второго ряда, поправив непослушную челку.
– На тему истории – это то, что нам нужно!
Девчонка на секунду задумалась:
– А правда, что у Ленина в мавзолее только голова и плечи?
Передо мной за секунду проплыли портреты академиков Абрикосова и Збарского с книжных страниц, и я переадресовал девушку с ее «историческим» вопросом на канал «Спас».
Там скрупулезнее изучают эту тему…
Ганс Шнир, герой Генриха Белля, распознавал запахи по телефону. У меня в детстве была способность определять по запаху содержание книг. Клянусь, я залезал на верхотуры шкафов по лесенкам и ползал по полам городских библиотек, чтобы из самых неожиданных мест и полок извлекать тома и сдувать с них пыль, а потом распахивать в неожиданных местах и принюхиваться. Но не только в библиотеках случались мои альпинистские и пластунские передвижения. Однажды дома в отцовской библиотеке я отыскал на самой нижней полке странную книжку.
Я вел в самой середине девяностых программу на Первом канале (он тогда назывался ОРТ). Иногда даже позволял себе там читать свои строчки и петь свои песни. Например, я спел однажды песню на стихи поэта-фронтовика Юрия Левитанского, который на тот момент только-только ушел, – «Трамвайные вишенки». И его вдова Ирина связалась со мной, сказав, что это самое пронзительное, что она слышала на его стихи… Но, будучи на ТВ, я понимал, что это все равно на потребу дня, это пена такая. Хотя программа была неплохая, мне за нее не стыдно. Меня люди узнавали, когда проходил, брали автографы. Помню, зашел на базар в Астрахани, а мужик один так обрадовался: «Возьми арбуз или, хочешь, мою дочь возьми. Я тебе ее отдам! Увози!» И в то же самое время мы с группой других интересных людей делали программу «Куклы» на другом канале, и мне выпало озвучивать многих интересных персонажей! Я взял и внес в уста известного генерала фразочку из своих армейских лет: «Упал – отжался!» Она прижилась и самой знаменитой стала в этой программе. Меня стали таскать с этим генералом по городам и весям, потому что он готовился стать Президентом. Помню, прилетаем в Красноярск, и там меня отдельная машина черная правительственная встречает, а всех писателей и актеров, которые свитой ходили за генералом, сажают в общий автобус. Они так косятся на меня, мол, почему ему такие почести? А им отвечают: «Это голос генерала! Оригиналу нравится, поэтому терпите такое положение!» Это было смешно и некоторым образом продолжало кукольный театр.
Путь поэта – самая короткая и рискованная человеческая стезя для оправдания перед людьми и богами.
Вчера во дворе моего московского дома ко мне подошел мальчик лет семи-восьми.
Оглядел внимательно с ног до головы и спросил:
– Скажите, вы таджикистанец?
– Почему ты так решил?
Признаюсь, я даже слегка опешил.
– Меня зовут Марк. Мою сестру Сара. Мы из Таджикистана. Вы похожи на таджикистанца.
Почему-то этот диалог меня обрадовал. Я подумал вдруг, что то великое свидание моей бабушки Серафимы Ивановны в сорок втором году, о котором она никогда никому не говорила и которое закончилось рождением отца в июле сорок третьего, могло быть вполне интернациональным: приглянулись друг дружке Серафима и Васиф, которого для удобства все звали Васей, и получился мой красавец-отец… А Васиф после короткой командировки вновь оказался на фронтах… и больше о нем не слышала ни Серафима, ни мой отец… Надо бы отправиться в Таджикистан, внимательно приглядеться к местным небесам, попеть вместе с людьми их чарующие душу песни.
Отход от стиля, от точной формы – это сразу «красивый» сайдинг. Он режет глаз, убивает божественную пустоту. Ты как бы вышел в поле, а вместо неровной тощей тропинки в осах и подорожниках тебе резиновую дорожку с пупырышками для удобства постелили. Она еще и пахнет густой химией. Режиссер Бергман говорил, что когда он видел интересное в чужих фильмах, то сразу пытался это интересное прибрать к рукам и утащить в свою будущую картину. А Любимов спорил с ним и заявлял в пику, что, напротив, убирает все из своих спектаклей, если уже это где-то было. Это все, разумеется, преувеличение… Но та дозировка, которой владеет большой мастер, та клетка, которую он удерживает пустой, несмотря на искус заполнить ее чем-то ярким, вкусным, – это и есть возникновение стиля, почерка, своего языка. А вернее, соотношение этой пустоты к энергии действия.
Большие белые рыбки, лежащие на земле, – это последний снег.
Вышел утром из дома, а рыб уже унесла молодая теплая ночь.
Ты и не жалеешь этих исчезнувших зверей почему-то. Эгоизм весны заразен.
И страх голубых мотыльков есть пожар абажуров. Глазами и крыльями хлопать сподручней в июньскую вечность. А бабочки днем и под вечер еще нарожают, пророки еще напророчат, дожди растеряют патроны.
Пыльца, аллергия, досада, ожог поцелуя и сахарный кубик в сиреневой мгле керосина…
Садовницу-смерть запечатал навек архитектор. Но слышишь, как в камне молчит белоглазая, слышишь?
Кого теперь Озеро будет кормить пустотою? Зачем теперь лету летать, если лег поперек он – утопленник-май на полкˆе в затопленной бане? Из племени мая куда убежала дорога?
Трава шелестит как вопросы, одетые в росы, и молнией молятся птиц распустившие Боги.
Писатель Максим Замшев на своем юбилее вспомнил вдруг, что в середине девяностых у меня был свой «офис» с обратной стороны вестибюля станции метро «Баррикадная». А я и позабыл об этом! Действительно: там слева у забора стояла деревянная пристройка, а внутри находилась дворницкая с метлами и лопатами. Однако дворников никогда не наблюдалось, их, видимо, вообще не было там в те времена, поэтому я всех водил «к себе», прятаться от злой милиции, общаться и выпивать. Я был молодым поэтом, литератор Сергей Геворкян – начинающим юристом, Максим Замшев еще посещал музыкальное училище имени Гнесиных. Геворкян твердил мне всегда:
– Ты, Влад, безнадежный лирик, у тебя в запасе в основном одни любовные вещи, которые мне, кстати, нравятся. А вот я – поэт эпический и отражаю трагедию нашего времени! Разумеется, я возражал Геворкяну, вспоминая свои «Белые флаги» (это мою песню тогда полюбил лидер группы «Гражданская оборона» Егор Летов).
Это было в девяносто пятом году. Шла тяжелая, мутная и кровопролитная «первая Чечня». Ужасаясь бойне в центре Москвы в октябре 1993 года, я всей душой ненавидел поступки ельцинской власти, которая вела свою продажную политику. С экранов телевизоров журналисты поливали грязью федеральные войска. Эти журналисты, которые называли себя свободными и служили различным олигархам, даже время не называли «временем», у них было «времечко». Свое гаденькое мутненькое, в котором можно было «нарубить много бабла». А мои родители в это время держали в московской квартире на балконе куриц, чтобы хоть что-то поесть. Мы (я и мои товарищи) постоянно выходили на митинги против власти, нас травили ОМОНом, мы выступали с гневными стихами, которые никто нигде не печатал, постоянно устраивали поэтические вечера в подвалах, на чердаках, в красных уголках, где непременно курили на сцене дешевые сигареты и кричали свои стихи и песни. Нас слушали немногочисленные пришедшие товарищи и случайные люди.