Владислав Кузнецов – Сидовы сказки (страница 32)

И начала Нэмхэйн етунов смешить-потешать. А веселых историй у нее в запасе ничуть не меньше, чем печальных, оказалось. И еще треть великанов распечатала уши — смех он заразней плача. Смехом-то и самому заболеть охота!

А жених все невесту разглядывает.

— Хорошая ты, говорит, веселая. А отчего у тебя уши лошадиные?

— А чтобы меня, великую богиню, с простыми смертными не путали!

Ну вот и до церемонии дошло. Песни поют. Молот Торов принесли, на колени невесте положили. Та рукоять грозного оружия погладила, по-хозяйски так. У Трюма аж сердце екнуло. Странно, что богиня любви так с оружием сродственна. Но сказал великан не это. А позвал уже не невесту — жену в опочивальню.

А та глазами по залу. Еще у трети етунов уши заклеены. Ни песней напугать, ни оружием пробиться. Но оставалась у Нэмхэйн надежда… Последняя. Слабая.

— Что-то ты, муж, больно холоден, — Трюму сказала, — Не годится так. Мужики в Асгарде да Уппсале-то погорячей будут. Впрочем, сейчас я твой лед растопить попробую…

И стала рассказывать истории срамные про богов и богинь, про альвов и альвинь, про людей — да и про всех сразу. Тут раскраснелись етуны. Стали уже не инеистыми великанами, а раскаленными, словно железо. Иные жен своих похватали — и в сторонку. И уж тут последние затычки вынули. А Нэмхэйн того и надо. Трюм ее на руки, в опочивальню нести. А она — петь! И силу уже не размеряла. Впрочем, чести ее это не обидно: про то, что невесте петь нельзя, никто не уговаривался. По рукам били только про Тора — так он и вовсе снаружи!

Крепким был великаном Трюм. Три шага к опочивальне сделать успел. Потом, правда, помер. Остальные етуны — как стояли, так и полегли. Медлительные они, великаны. Люди-то обычно успевают в окна-двери повыпрыгивать. Вот и обходятся перепачканными штанами.

Но один-единственный и остался. Старый. Глухой не из-за воска. А все одно — великан!

Тут Нэмхэйн его и ударь. Не пустой рукой — молотом Тора! И Мьелльнир не только послушался — вернулся после удара в девичьи руки. Так что не потому молот Тора слушается, что он Тор. А потому, что не солгал в жизни ни разу. И маленькая вания такая же! Только вот ни силы аса, ни перчаток железных у Немхэйн отродясь не водилось. Ухватила она рукоять обеими руками намертво — да и полетела дальше вместе с молотом. Сквозь стену великанского дома, сквозь двор, полный коров златорогоих и быков черных, сквозь стену крепостную. И прямо на торову повозку!

Вся в каменной крошке, щепках, крови коровьей, покрывала потеряла, в волосах сено, а в чем подол платья — говорить не буду. Сидит, озирается.

— Пропало, — говорит, — Фрейино платье.

— Ничего, — отвечает Тор, — Главное, жить в Уппсале будут Асы и люди. А не етуны… За Ванахейм же и беспокоиться нечего — пока там ты живешь.

Тут Немхэйн горевать:

— А позор-то какой мне ехать в грязном и рваном наряде! А еще радует меня, что ни одной живой души не осталось, что слышали как я похабщину несу…

— Ничего, — отвечает Тор, — кто тебя по дороге увидит, я всех убью. Молот-то ко мне вернулся!

Не получилось. Как отъехали от Етунхайма на три дня пути, в небе засвистели крылья соколиные. Снова Локи у богини любви разодолжился. Спустился пониже, кричит:

— Привет тебе, воин, что за баб прячется! И тебе привет, жена навозная!

Тор молот, конечно, метнул. Но не достал молотом. Уж больно высоко летел охальник. А Нэмхэйн, глядишь, пояс разматыает.

— Орлов в лет бью, — говорит, — чего ж тут сокола не достать! Только вот пуль нет. Хотя… Что у меня на шее болтается? Золото, оно не хуже свинца!

А на шее у нее болталось ожерелье Фрейи, Бренсингамен. Ну, вот одна подвеска в Локи полетела, вторая.

Ас-великан, конечно, не сокол. Большой. Что соколу смерть, ему поморщиться. Только морщиться уж больно много пришлось. А главное, снаряды из пращи перья соколиные с него сбивали. По одному, по два… Вот и пониже летит.

Прибавил ходу Локи, а толку: что ни удар, то в точку. Спустился он, наконец, так низко, что в лес свалился — там последние перья и растерял. Пришел в Уппсалу пешком, через месяц. Весь в синяках, злой… Но сразу улыбку напялил, и к Фрейе на порог. Порасспросить, что Тор с Нэмхэйн о поездке рассказывают.

— Молчат, — говорит Фрейя. — Кроме как про ожерелье. Мол, все на пули перевели. Врут?

— Не умеют они врать, — скривился Локи, и потер пониже спины, куда больше всего снарядов золотых попало, — Все крылья выбили, по перышку…

Так и вышло: Сив волосы вернули. Ну, разве расчесывать колтун, который Нэмхэйн за две недели сделала, жене Тора два года пришлось. Гне башмачки тоже вернули. Почти и не пахнущие ничем. Фуллина повязка и вовсе лишь запылилась. А Фрейе вышел сплошной убыток. Платье пропало. От ожерелья осталась жалкая низка, такая, что служанке подарить стыдно. И крыльев соколиных больше нет, понадобится куда слетать — иди, ястребиные у Фригг выпрашивай. А еще даст ли…

Потому отправились Фрейя с Локи к Одину. Потребовала: пусть ей вания потерю возместит. Не златом и вещами чудесными, так службой.

— Нельзя, — сказал Один, — она же тобой была. Потому и вещи ты, считай, сама потеряла! А вот что можно, так воспретить ей впредь в Уппсале и Асгарде появляться. Да и из Ванахайма прогнать взашей. Она ведь на пир опоздала, самого Одина Высокого обидела!

А еще обиделся верховный ас, что половина непотребных историй, какими Нэмхэйн открыла уши последней трети ётунов, была про него. Но об этом речи не заводил.

Тора же снова услали в поход. Ну да его дело воинское, в походе — дома.

Локи, что над Тором всегда насмеяться готов, уговорил Высокого сложить сагу о том, что Тор-громовержец сам Фрейей рядился и молот добывал. А рыжей да кошкоухой при сем де и не бывало!

Нэмхэйн, что из двух миров изгнали, с тех пор по семи остальным скитается, место себе ищет. Но про поход свой с Тором — молчок. Стыдно ей пересказывать, что она великанам наговорила. И все же ее нет-нет, а вдовой Трюма называют. Если не боятся, что песенку споет. А то и Мьелльнир у громовержца одолжит и тааак врежет!

Сказ про Шурку Сейберта

Начать стоит с того, что все советские товарищи знают, но до греков пока никто не довел. Байки про Шурку Сейберта — дело правильное и вполне допустимое, Александра же Андреевича Сейберта следует упоминать исключительно уважительно. Первый — фольклорный персонаж, дружеский шарж на второго, который — настоящий человек. Во всех смыслах этого словосочетания. Нужно сказать, что советский флот совершенно немыслим без обоих. Даже с учетом того, что и Шурок с некоторых пор двое — но это другая история, про неё позже.

Про Шурку Сейберта все истории не из коротких, потому что в неинтересных временах он не жил, и в неинтересных местах не бывал, по меньшей мере после того, как выпустился из старого Морского корпуса. Белая кость, просолёная кровь — предпоследний выпуск, прямо на улицы, на которых убивают офицеров. Вот как раз греческим товарищам о том, что такое революция на флоте рассказывать не надо, а то, как Шурка добирался до своего эсминца при золотых погонах и без красного банта на кителе — это тоже длинная история, и тоже другая. Да, бант он не надел не из пижонства, а потому что был против Февральской революции. Считал её недостаточно радикальной, и опасался, что ею, решительно недостаточной, дело и кончится.

По месту первой службы Сейберт прибыл вовремя, доложился — и пропал. Эсминцы — его любовь, первая и главная — только жене его не говорите, она хотя и знает, ревнует всё равно. И взаимная, да… На Волге они у него прыгали через перекаты, точно лошади через барьер. Для этого нужно единство с кораблем, какого у многих со своими ногами нет, ну или руками, если они растут оттуда же. Вообще, война на реках — это не история, это много историй, и некоторые из них можно прочитать в книжках, которые пишут советские моряки. Там будет и про то, как Шурка совместил рыбалку с тралением и лично вырезал из осетра подрывное устройство минного защитника, и про то, как был переведен с миноносца на вооруженные землеотвозные шаланды, как командовал ими в последнем морском бою Гражданской войны.

“Лейтенант, водивший канонерки…” — это сказано о нём. Поэтов он вдохновлял, хотя сам не понимал почему. Он вообще не видит в морской службе романтики. То, что для иных восторг, для Шурки — "неналаженность". Впрочем, некоторая неналаженность красной флотилии не помешала ей выиграть у белых Азовское море. Впрочем, послужить на мирном черноморье Сейберту не довелось, только и успел, что построить правильную фуражку в известной мастерской в Севастополе, как его вызвали в Москву, учиться в Морской Академии. В столице тогда было очень много неналаженности, и Шурка от неё постепенно зверел.

Самой злой неналаженностью было то, что флот постоянно сокращали: корабли на металл, людей на гражданку. Были, конечно, люди, которым уходить с флота не хотелось. Прежде всего те, которые вне рядов мгновенно превратились бы в «бывших» — бывших офицеров и бывших дворян, элемент подозрительный и бесправный. Потому им приходилось идти на должности пониже. Командир миноносца становился вахтенным начальником, вахтенный начальник становился на боевую часть, а то и отдельный пост. Так на советском флоте умерла британская система организации службы: мало офицеров и много старшин-специалистов, и сформировалась своя. Ну, товарищи греки видят, насколько на наших кораблях больше комсостав. В те времена доходило не то, что до боцманолейтенантов, но и до бывших мичманов в вестовых кают-компании.