Владислав Кузнецов – Линейный крейсер «Михаил Фрунзе» (страница 23)

– Просто Валерий. Ты на испытателя тянешь.

– Хорошо… Скажи, Каганович участие в конкурсе сам придумал? На него не похоже. Не любит он риск.

Чкалов молчит. Наконец, роняет:

– Приказов сверху он не получал. Но разговор был.

Похоже, что вся история и началась с чкаловской подачи.

Обронил в беседе со Сталиным несколько слов, тот запомнил. Обратился к Кагановичу с запросом, тот воспринял пожелание вождя, как приказ… Все обычно.

Машина заходит на посадку – тоже быстрей, чем привычно. Вовремя бы выровнять… Уд,ар! Самолет подскакивает. Цело ли шасси? Самолет легко катится по полосе. Пора глушить мотор, тормозить. Техники торопятся осмотреть фюзеляж, шасси. Нет ли трещин? Похоже, есть: где-то за краем сознания разносится голос Чкалова:

– Какие, к чОрту, нормы прочности?! Думаете, строевой летчик будет садиться мягче? Я говорю: усилить, и точка! И нормы поправьте, они у вас, небось, с американских слизаны…

Ему вторит голос Байдукова:

– Валер, ты опять не отвернул! Ну, что ты уходишь не виражом или боевым разворотом, а иммельманом, я знаю. Но сегодня же чуть брюхо о брюхо не потерлись!

– А ты чего уходил иммельманом?

– А так обычно немцы уходят, на «худых»… Стой, не переводи разговор на тактику. Из-за тебя мы чуть не гробанулись! Почему так поздно отвернул?

– Я, Байдук, за полет ни разу не тронул ручку. Ты вот с ним дрался, его и спрашивай.

Не разговор, музыка.

Все живы, впереди – большое дело.

Косыгин отсоединил шнур шлемофона от бортового разъема, откинул фонарь, вылез на крыло. Валерий Павлович нависает над инженером-конструктором, что разработал шасси. Ну, кому она товарищ инженер, кому – Леночка. Бледная, губу прикусила, но слушает внимательно.

Весь день от Михаила пряталась. Вечером – подошла. Уставилась прямо в глаза, сказала, что желает осмотреть Владимирскую башню Китай-города изнутри. Как-никак, памятник архитектуры…

– Не торопишься?

– Я же тебя чуть не убила… – помолчала. – Значит, люблю.

Вот такая логика. «Возлюбленных все убивают, так повелось в веках». Что ж, теперь никакой враг не страшен. Жизнь Михаила Косыгина принадлежит невысокой девушке с руками в пятнышках туши. Когда-нибудь он разобьется на ее самолете: целиком ее конструкции. Иначе выйдет некрасиво и нечестно, как измена…

Воспоминания: 1938 год, Москва, наркомат флота, авиазавод в Химках

Когда Галлер улыбается, не видно, насколько у него несимметричные черты лица.

– Для начала, Михаил Николаевич, поздравляю. Женитьба для морского офицера – необходимый элемент карьеры. Мне нужно, чтобы мои командиры возвращались из походов, а для этого желательно, чтобы у них был якорь на берегу…

Улыбка исчезла. Перед Косыгиным – суровый нарком, известный всему Союзу по портретам и фотографиям. Разве на портретах нижняя губа к носу приделана не так криво. Это не знак дурного расположения, у адмирала флота лицо такое.

– Теперь о вашем рекордном самолете. Меня он не устраивает. Я не против радиального двигателя. Живучесть – это хорошо, такое требование я поддержу. Но – я решительно против участия в гонке. Я не выкину деньги флота на самолет, который не пойдет в серию. Мне не призовой скакун нужен, а солдат. Разведчик. Истребитель сопровождения. Перехватчик с большим радиусом действия. Ясно? Так своим подопечным и передай: будут самолеты для флота – будут и заводы. Все!

Переубедить наркома не удалось.

Пришлось Косыгину передавать Поликарпову дурные вести: идее участия флота в проекте гоночного самолета пришел конец. Они тогда сидели в кабинете генерального втроем: сам «король морской авиации», Чкалов – и Косыгин. Собираться не меньше, чем втроем, – одно из правил, которые свято блюдет Николай Николаевич Поликарпов. Ему нужен свидетель каждой беседы, чтобы никто не мог его оговорить. Что поделаешь, арест, расстрельный приговор и три года в тюрьме весьма способствуют развитию осторожности. Почему третьим стал именно Валерий Павлович? Во-первых, ему интересно. Во-вторых, какой свидетель лучше того, которому верит сам Сталин?

Так Чкалов, до этого невозмутимо подпиравший стену, от рассказа лишь разулыбался.

– Так и надо. Нечего по мелочи работать, так и по туполевской дорожке пойти недолго, гнать рекордные АНТ в одиночных экземплярах и делать гражданские машины из тяжелых бомбардировщиков…

Генеральный морщится.

– Туполеву сейчас тяжело… – говорит он.

Сам побывал врагом народа, знает, о чем говорит. В тридцать восьмом горлопаны со всех трибун клеймили «туполевщину», да и сейчас это слово нет-нет, да проскользнет. Она – «не до конца изжита». Ее – «развели тут, разлагаетесь». К ней – «вы слишком терпимы для коммуниста». Спроси же любого, в чем она, «туполевщина», заключается, молчат и краснеют. Частью от стыда, частью от злости.

– Не будем об этом. Надо о том, что мы можем сделать. Задания наркомата по рекордной машине с нас никто не снимал. И рад бы пополам разорваться, но не могу: сорву сроки и там, и там…

Поликарпов встал. Зачем-то одернул привезенную из поездки в США кожаную летную куртку. Словно желает – на смертельно опасное задание, добровольцем.

– Михаил Николаевич!

Сидеть нога на ногу оказалось невозможно. Косыгин тоже поднялся со стула.

– Слушаю вас.

Вот оно, решение. Сейчас!

– Мне нужно слово Галлера. Если я сделаю самолеты для флота в срок… Корабельный разведчик, тяжелый истребитель, перехватчик… Могу я рассчитывать на зачисление в штаты флота?

Запомнил, значит, Николай Николаевич, год двадцать девятый. Он тогда сидел в тюрьме с расстрельным приговором, а Галлер своих людей вытащил, тех же, кто осмелился бросить моряков в застенок, сунул на их место. Не то чтобы с флота, как некогда с Дона, вовсе выдачи нет. Есть, но при условии, что собственное управление информации подтвердит улики… В общем, Галлер не выдаст – Каганович не съест?

Хороший ход. Правда, хороший. Стоило бы ответить: «да», но Косыгин распоряжаться словом наркома права не имеет.

– Я поговорю с Львом Михайловичем, – сказал он. – Полагаю, в самое ближайшее время он изыщет возможность посетить опытный завод. Было бы хорошо, если бы к тому времени можно было показать хотя бы некоторый задел…

Поликарпов кивает, садится. Снова деловой тон.

– Мысль вот какая. Рядные моторы пойдут на рекордные машины – и на самолеты, которые другие конструкторы будут делать на основе рекордных машин. Мы, как и собирались, возьмем двигатель радиальный. Аэродинамика будет хуже, мощность мотора выше. Посчитаем варианты, продуем в трубе… И посмотрим, на какое применение можно выйти с новым швецовским мотором, его на «Кертиссе» через полгода-год дадут в серию. Сейчас мне нравится это!

Конструктор одним росчерком, словно ответ на замысловатую задачку из книжки Перельмана, изобразил профиль самолета. Толстый бочонок с колесами! Еще росчерк – вид сверху. Тот же бочонок, только вместо шасси видно короткие крылья.

– Перехватчик?

Генеральный молчит. Добавляет штриховку… Корпус цельнометаллический.

– А разведчик?

Еще два быстрых движения – и поверх крыльев ложатся жирные линии.

– Консоли отъемные – фюзеляж общий, – говорит Поликарпов. – В полковых мастерских можно будет сделать так… Шасси тоже поменять недолго.

Карандаш шуршит по бумаге – крылья растут в длину. Вместо колес самолет обзаводится поплавками.

– Вот вам и корабельный самолет.

– Зубастый, – заметил Чкалов. – Пушки, и даст узлов под триста. Это, скорей, гидроистребитель, как у японцев и итальянцев.

Косыгин ткнул пальцем в чертеж.

– Одноместный, а корабельному разведчику нужен штурман. И с таким фонарем – какой обзор, какая разведка?

Поликарпов улыбается – и рисует. Фюзеляж остается тот же, но на чертеже совсем другой самолет! Высокий обтекаемый фонарь явно закрывает большую, на двоих, кабину. Крылья размахнулись еще шире.

– Хороший обзор, штурман-стрелок ведет огонь при откинутом обтекателе. Это – тяжелый истребитель. Теперь, при той же кабине, прибавляем поплавки… Вот вам, Михаил Николаевич, и разведчик. Цельнометаллический, взлет с катапульты выдержит. Получите!

Улыбается с гордостью. Унификация – основа серийного производства, мать дешевизны. «Король морских самолетов» – он не потому король, что его машины берут призы, а потому, что их строят многими сотнями!

Даже на стадии проекта модели разойдутся. Не получится единого фюзеляжа, но множество узлов останутся общими. Это – большая серия, дешевое производство. Настолько дешевое, что нет толка возиться с деревянно-перкалевым разведчиком.

Самолет цельнометаллический, делается для воздушного боя, для перегрузок. Старт с катапульты точно переживет. Что до съемных консолей, их так и так делать. Это – непременное условие хранения самолета в палубном ангаре.

Воспоминания: 1939 год, Москва, Химки

Четыре месяца спустя газеты мира вышли с аршинными заголовками: кубок Шнейдера взял советский летчик на советском самолете! Фотографии остроносой машины конструкции Ильюшина обошли весь мир. Рядом с гидропланом красовался летчик, выигравший гонку. Чкалов, разумеется. Дорвался до нового рекорда! Вспышки фотоаппаратов, стрекотание киносъемки, бумажный дождь под колесами авто… Слава.

Дома – перемены. Народного комиссариата оборонной промышленности больше нет, разделили. Товарищ Каганович не справился с объемом задач… да и никто бы, наверное, не справился. Теперь есть отдельные наркоматы вооружения и боеприпасов. Есть наркомат судостроения, которым руководит недавний директор Балтийского завода, инженер-контр-адмирал. Михаилу Моисеевичу оставили авиационную промышленность – как же, под его руководством достигнуты впечатляющие успехи! Вновь весь мир восторгается советскими летчиками!