Владислав Кузнецов – Крылья империи (страница 67)

Капитан-лейтенант Скуратов — да, уже капитан-лейтенант, победоносная война весьма способствует карьере — как раз оказался без собственного корабля и даже должности на плавсоставе. Припомнил ему Грейг, как и всем снабженцам, прокисшую солонину. Теперь он преподавал курс по логистике в Морском корпусе и легко отпросился в отпуск. А заодно приписал к экспедиции — на практику — двенадцать гардемарин.

Собрав отряд вместе, Баглир объявил, что Ермак завоевал Сибирь с меньшими силами. А потому от экспедиции приходится ждать чудес…

Скуратов получил задачу подготовить все, что нужно для похода. А для начала — определиться, что именно и сколько. Поступил он просто — взял нормы по уставу да умножил на три для верности. Потом стал выкидывать излишки и вносить на их место нужные вещи. Десять подвод — арт-парк. Двадцать пять — казачий обоз. Десять — морской. Десять — общий.

И представил князю Тембенчинскому на утверждение.

— С такими кандалами, — заявил тот, — мы до Охотска три года тащиться будем, а там еще и морем. Во-первых, никаких подвод, только вьюки. Во-вторых, заводные лошади — по две на всадника, по одной на вьюк. Пушку разобрать и тоже приспособить под вьюк. Провиант, фураж — на пару переходов. Будем исходить из того, что Сибирь — это страна освоенная, где все это можно купить, пусть и втридорога. Вещей тоже поменьше. Что возможно, закупим там…

Баглир был знаком только с Западной Сибирью. И переносил ее устроенность на весь русский фронтир. Но, с другой стороны, почему экспедиция князя Тембенчинского в веке восемнадцатом должна перемещаться медленнее, чем войско Субудая в тринадцатом? Или русские с тимматцами — народ не только криворукий, но и плоскостопый?

Серьезная экспедиция во всем подобна маленькой войне, войне против неизведанного. И человек тут пользуется всеми правами агрессора, в том числе и возможностью пришить последнюю пуговицу на последнем мундире. Да, потом бой покажет, что с собой не взяли самого важного, возможно, того, что единственное позволит выжить и победить неизвестность, — но теперь-то этого не угадать. Руководители экспедиции уже вывалили карты на стол, но судьба откроет свои только в походе. Как любой момент острого ожидания, эту ситуацию люди ненавидят больше всего. Они пытаются пережить его вместе, сбившись плечом к плечу и старательно поднимая друг другу настроение. Избыточно употребленный алкоголь в такой ситуации ведет к эйфории — либо, наоборот, к депрессии. А поскольку в данный поход отправлялись именно русские, алкоголь употреблен был обильно. Тем более что остающихся-провожающих на последнюю вечерю решили не брать, дам не было, ресторан целиком сняли на ночь, так что господам офицерам между своими некого было стесняться.

Князь Тембенчинский, по малой массе тела и с недосыпу от интендантских хлопот, после первой стал клевать носом, а после третьей — заснул, аристократически откинувшись на спинку стула. Кужелев перенес сонного фельдмаршала в кресла поглубже и поудобнее, а сам вернулся к еще не начавшей толком гулять компании.

Два часа спустя гардемарин Трубецкой возвращался от окна. Не то, что вы подумали. Просто — хотел окончить корпус с отличием, а в астрономии плавал по сию пору. Вот и решил провериться, созвездия пораспознать. В этом желании был отчасти повинен и хмель, но свежий воздух выбил из гардемаринской головы его излишки. На небе были редкие облачка, некоторые звезды видны, но Трубецкой не определил ни одной и впал в обычное для себя сумрачное настроение. Шел себе вдоль стеночки — насчет выбития хмеля мы упоминали только голову, она у него была ясна, но занята вопросами бытия, ноги же управлялись не вполне. Тушил по дороги свечи в напыщенных золоченых бра, открывая путь серым теням попробовавшими матросской работы пальцами. Решил немного отдохнуть. И, разумеется, бухнулся в кресло.

Если бы фельдмаршал, светлейший князь, царский крестник Михаил Петрович Тембенчинский не свернулся во сне по-собачьи калачиком — тут бы ему и славу пели, и салют давали, и два императора за единорожным лафетом бы шли. А так поджарый зад гардемарина с маху попал точно в дырку от бублика.

Баглир потом рассказывал, что сравнить это можно было разве с сердечным приступом. Мол, воздух из тебя вышибло, новый набрать некуда, на помощь позвать нечем, кругом темно и тяжко, в голове удивленная обреченность. Хорошо, догадался когти выпустить.

Трубецкой даже завопить забыл от неожиданности. Ноги же выпрямил, изогнулся дугой, не удержал равновесия и сполз на пол.

— Пся крев! И с коих это пор гардемарины на фельдмаршалах сидят? — спросил его Баглир, к которому вмиг вернулась привычная ирония. — Правда, князья на князьях. Дмитрий Сергеевич Трубецкой, если не ошибаюсь?

— У-у-у, — гардемарин еще не успел переключить связки с тихого подвывания на нормальную речь.

— А, ясно. Тут довольно темно, кресло черное, я тоже. Решили поспать? Устраивайтесь. Поскольку у меня теперь ни в глазу.

— У меня тоже, — сообщил Трубецкой, потирая седалище. И поспешно добавил: — Господин фельдмаршал.

Цветистые титулы превосходительств и благородий были списаны в утиль уже давно, и не без участия Тембенчинского. Гардемарин это знал. Да и ниже княжеского достоинства было уничижаться в восточном славословии перед каждым разобиженным начальником. Пусть и справедливо разобиженным.

— Так вам и поделом, — подвел итог Баглир. — Что делать-то будем? Вернемся к общей пьянке? Что-то я не хочу лицом в салат.

Трубецкой согласился, что это как-то недостойно, несмотря на определенную эстетику процесса. Потом задал пустяковый вопрос о Дарданелльской операции и полчаса развлекал Баглира легким трепом. После этого вдруг посерьезнел.

— У меня есть вопрос, — сказал он, — с которым я просто опасаюсь идти к корпусному священнику. А вы ведь глава ложи, тоже лицо духовное?

— В некоторой степени да, — согласился с ним Баглир. — Хотя исповедей не принимаю.

— Это не исповедь, это именно вопрос. Насколько вероятно то, что Бог умер?

Баглир оторопел. В голове закрутились арифметические колеса. Это провокация? Иоанн его прощупывает? Ответил он раньше, чем додумал:

— Ноль. Доказательство логическое, смотри определение Бога.

— А что, если его просто никогда и не было?

— А отчего такие вопросы?

Лавина рассуждений о несовершенстве мира. В частности, измена любимой. С однокурсником. И просьба избавить от глупых рассуждений об испытании.

— Это не испытание, — сообщил Баглир, — а предназначение. А ответ на ваш вопрос — пятьдесят процентов. Неопределенность. Иначе это не было бы вопросом веры, а было бы просто знанием. Или хотя бы обоснованной надеждой. Тоже, кстати из определения. Бог есть существо бесконечное, в том числе и бесконечно непостижимое.

— Тогда почему в людей сызмала вколачивают, что он есть?

— Это, может, и нехорошо. Но другого выхода просто нет. Если Его нет, все напрасно. Если Он есть — то не все, еще как не все.

— Я не прослеживаю вашу мысль.

— Та же логика. Предположим, Его нет. А человечество есть. Человечество развивается, прирастает знанием, могуществом, добротой. Бесконечное количество лет. И становится уже не человечеством, а чем-то всесильным, всемогущим, всеведающим, всеблагим. То есть Богом. А раз возникнув, Он, по постулату всемогущества, будет всегда, в том числе и в прошлом по отношению к своему возникновению. Если же он не возникает, значит, человечество прекратит свое развитие. Прекращение же развития для любого живого существа, будь то мышь, человек, государство или все человечество, ведет к старению и смерти. А тогда зачем все? Поэтому все мудрецы и пророки, постигшие определение Бога, зовут или к совершенству для жизни и вере, что Бог есть. Или к совершенству для смерти, если верят, что Бога нет. И эти-то Его отсутствие объясняют именно несовершенством мира. Но и на это есть подсказка. Бог бесконечен, но не безграничен. И его граница — парадокс. Например, он не может создать камень, который не смог бы поднять. Так вот. По той же причине Он не может вмешаться в те события, которые привели к Его возникновению. Иначе Он может не возникнуть. Ну это как если ты поехал в прошлое и отговорил одного из предков жениться на твоей сварливой прапрабабке, превратившей всю его жизнь в ад. Ему, возможно, и лучше заживется, а вот ты не уродишься на свет. Поэтому Его либо нет, либо Он есть, и мы ему не рабы и, вернее всего, не дети. Мы его предки.

— А нас учат…

— Не все люди достойны нести такое знание. Многие живут, как скот, — их и зовут паствой. Другие согласны быть рабами, сами себя так называют. Несмотря на волю.

— А…

— Переваривай. Я тебе и так масонские тайны до двадцать шестой ступени порассказал. И про неразглашение предупредил.

— Когда?

— А только что… Так что нашивай на китель белый крестик. И со всеми своими бедами топай на факультатив по психологии. Тогда ты сможешь лично с ними расправиться! Кстати, именно там делают непобедимых адмиралов!

— Почему именно там?

Баглир скептически осмотрел гардемарина. Мол, и как это ты до выпуска доучился, такой недогадливый? Тот глядел собакой: я понимаю, но не понимаю, что понимаю. Потом отвел глаза. Оказалось — вспомнил наконец нужное.

— Сунь-Цзы? Читали еще на первом году… Чтобы стать непобедимым, надо прежде всего сделать себя непобедимым.