Владислав Кузнецов – Крылья империи (страница 41)

Ознакомившись с проектом канала, магистрат поначалу испугался, что с города сдерут крупную сумму на бредовый проект. Но Баглир денег не требовал, а просил помощи в устройстве дела, и настороженность вновь уступила место восторженной деловитости. Нашли горных инженеров для проведения изысканий по трассе канала, начали геодезическую съемку. Строились временные поселения для рабочих.

А вот с самими рабочими была проблема. Баглиру требовалось двести тысяч человек на три года. Он обещал десять рублей в год и был удивлен, когда почти никто не явился. Пришлось изыскивать резервы. Причем резервы дешевые.

Решение нашел один из сотрудников магистрата, обнаружив бездельную французскую галеру в порту. Бежавшая от английского флота еще в самом начале войны, злосчастная посудина существовала на присылаемые из Франции деньги. Но шли разорительные военные годы, казна Франции истощилась, и вот деньги перестали присылать. И капитан галеры встал перед вопросом: за счет чего кормить солдат и гребцов? И решил сдать сидевших на веслах каторжников в аренду, а заодно и солдат — в качестве надсмотрщиков.

Баглир, едва услышав о таком предложении, стал отнекиваться: мол, ненадежно, может выйти беспокойство спокойной стране. И сбил цену вдвое. После чего обратился ко всем государям Европы: а нет ли у вас в тюрьмах и каторгах негодяев, способных держать кирку и лопату, которых вы могли бы уступить за довольно заметное вознаграждение? Охрану же, чтобы негодяи не разбежались, обещал обеспечить сам.

Первыми на его письма отреагировали мелкие германские княжества, не только опустошившие застенки, но и резко ужесточившие законы. В иных людей хватали без суда, так же как в солдатчину, и продавали на канал. Людей в измученной Семилетней войной Германии было еще достаточно, а вот денег, как всегда, не хватало. Фридрих прислал мало, всех закованных в кандалы, сообщив в сопроводительной записке, что посылает наиболее отъявленных, а прочих давно загреб в солдаты. И рекомендует не снимать с присланных кандалов ни днем, ни ночью. Только что подписавшие с ним мир австрийцы, удрученные территориальными потерями, прислали прусских пленных. А когда Баглир не согласился их принять, отказались вернуть задаток. Баглир поговорил с бывшими пленными — и они согласились поработать охранниками. Сразу же случилось два-три побега, причем не без помощи охраны, но все беглецы были выловлены, а виновные капральства целиком сменили ружья на лопаты. Круговая порука дала некоторую гарантию, и в дальнейшем на пруссаков жаловаться не приходилось.

Завернул один раз и корабль с неграми. Капитан-работорговец был очень удивлен, когда его вдруг повесили.

— Каждый порабощенный человек, ступивший на землю Российской империи, немедленно становится свободным, — объявил Баглир. — Это следует из царского манифеста о вольности.

Чернокожих же отказался взять даже вольнонаемными, заявив, что в таком климате они перемрут за неделю.

Ночами в Киле стало жутковато. Некто очень грустно и пронзительно выл, перебирая высокие ноты в самых минорных сочетаниях. Можно было бы предположить, что в центр города повадился забегать волк, но, во-первых, Киль не Петербург, и волку забежать неоткуда, кругом цивилизация, во-вторых, волки не знают сольфеджио, а в-третьих, печальные песни доносились откуда-то сверху. Нет, Баглир не летал кругами. Он просто устраивался среди химер под крышей древнего собора. Позиция оказалась акустически очень выгодной, и слышно его было — как хорошего муэдзина или звонкий колокол.

Киль был городом протестантским, и вызвать инквизитора было никак не возможно. Самодеятельные же попытки посмотреть — а кто это там воет? — окончились неудачей из-за величественности собора. Чтобы залезть под крышу, надо было установить леса, что стоило денег. На Баглира никак не подумали — разговорный голос у него был низкий, порыкивающий. Так что грустить ему никто не мешал.

А грустить было отчего. Первые месяцы в этом мире Баглир провел, пытаясь выжить, потом — устроиться, потом его, не давая опомниться, тащила за собой яростная политическая интрига. А тут навалилась спокойная, обеспеченная жизнь. Да и новизна впечатлений поубавилась. Вот и накатывала тяжелыми волнами ностальгия, заставляющая изо всех песен Тиммата выбирать самые старые и печальные, так непохожие на бравурный лай новоделов последней республики. Лысые человеческие физиономии ему приелись до невозможности, и вместо изначальной симпатии стали вызывать раздражение. Единственное же нормальное лицо, ежели не считать зеркал, милое личико Виа, находилось в восьмистах милях от него.

По тимматским понятиям, близко. Три часа на вытянутом и остроносом, как дельфин, пассажирском цеппелине, по дороге — обед в бортовом ресторане, прогулка по верхней палубе, остекленной от встречного ветра, рассматривание облаков и проплывающих внизу ландшафтов. Если есть деньги на билет — можешь работать в одном городе, а жить в другом. Здесь же — двое суток на самом быстром судне, и лишь при условии свежего попутного ветра и храброго капитана, не слишком зарифившего паруса.

Или трое суток курьерской тройкой, той самой ездой, при которой любой нерусский седок, по уверениям кучеров, жив не будет. А русский будет как с очень сильного похмелья.

Был и еще способ — лететь самому. При большом старании Петербурга можно достичь за сутки. Только после такого перелета Баглир целую неделю способен разве что есть и спать. Так что к Виа он выбирался раз в месяц, на день-два. И о делах они в эти дни не разговаривали.

А зря. По крайней мере, Баглир был бы меньше удивлен, узнав, что является теперь руководителем масонской ложи. Случилось же это после очередной дискуссии в магистрате. Многие городские советники возмущались тем, что транспорт с материалами для устройства шлюзов совершенно забил акваторию порта и мешает нормальной торговле. Баглир возражал, упирая на то, что честно оплачивает аренду причалов, и хвастался опережающими темпами земляных работ, намекая на скорую прибыль для города после открытия Североморского канала. Однако мысленно уже смирился с необходимостью устройства в Кильской бухте для своих нужд отдельного терминала. Бургомистр же вдруг открыто его поддержал.

А потом, когда сошка помельче разошлась, ухватил под локоток и зашептал пониже уха — люди почему-то были уверены, что у Баглира уши там же, где и у них:

— Князь, я хотел бы вступить в вашу ложу.

— Куда?

— В ложу Большого Орла, руководителем которой вы являетесь. Как видите, я кое-что знаю! Не стоит таиться, здесь инквизиции нет… Про вас многое говорят. Это правда, что некогда вы были обычным человеком? А потом случайно облились красной ртутью?

Алхимический термин бургомистр произнес с почтительным присвистом. Баглир чуть не расхохотался. Немного же подумав, решил — прикрытие как прикрытие.

— Ну уж обычным-то человеком я не был никогда, — честно ответил он.

— Разумеется, — поспешно согласился бургомистр, — и все-таки, говорят, даже простой человек, ставший членом вашей ложи, способен весьма усовершенствоваться.

— Человек способен усовершенствоваться всегда, — изрек Баглир очередную прописную истину, — но не всегда имеет желание и возможность.

Так вот и поговорили. Потом бургомистр намекнул на денежный взнос — на что Баглир, вальяжно отмахнув рукой, заметил, что упомянутая материя — всего только инструмент, более того — это, в сущности, всего лишь условная единица способности совершать работу, запас социальной энергии.

Бургомистр не отставал.

— Ладно, — сказал ему под конец Баглир, — хотите — вступайте. Только вам нужны два поручителя.

— Одного я, смею надеяться, нашел в вашем лице.

— Разумеется. Но второго вам придется найти самостоятельно — таковы уж наши правила.

Он ожидал, что бургомистр расстроится, но тот только деловито кивнул. И назавтра же, бросив всю городскую текучку, укатил в Петербург.

Баглир удивился и вылетел следом.

И уже следующим утром, расправив по дивану в казенной квартире усталые крылья и поедая очередную белорыбицу, вполуха выслушивал женины объяснения. И соглашался. Логика Виа была простой — денег на наемную агентуру нет, а масонство модно. А тут можно заполучить множество информаторов и агентов влияния, которые еще и взносы приплачивать будут. Грех упускать такую возможность. А поскольку лож развелось, даже и в России, уже превеликое множество — надо привлечь внимание. Наобещать. Заманить. Виа посоветовалась со старым тайноканцеляристом Шуваловым, и он одобрил. И сам вступил в капитул ложи.

В качестве номинального главы и ходячей витрины было решено выставить князя Тембенчинского — умницу и героя, удачливого алхимика, обросшего перьями после пошедшего вкривь и вбок эксперимента, когда он вместе со своей невестой-помощницей надышался парами красной ртути. Красная же ртуть, как известно, последняя ступенька перед получением философского камня.

Таким образом, всякому, вступавшему в ложу, обещалась надежда на бессмертие — но только надежда, опыты-то еще не закончены, и на получение самого камня — а значит, и эликсира жизни, и метода получения золота из свинца — могло уйти и пол года, и полтысячелетия. Ложа честно ничего не обещала — но и намеков было довольно.