Владислав Кузнецов – Кембрийский период (страница 31)

— Перемен немало, — вздохнул купец, — быстро и не перескажешь. Зовут меня Михаилом Сикамбом. Если мой друг занят важным делом, можешь его не отвлекать, пусть придет, когда освободится. И скажи — откуда у него за год взялась еще одна взрослая дочь?

— Я приемыш, — улыбнулась рыжая, — И вернемся к услугам… Я вижу, одного из ваших спутников больше волнует постель?

— Именно, — влез "кавалерист".

Немайн его не заметила.

— Какие вам нужны помещения? Троих благородных людей я вижу, но сколько у вас слуг?

Купец спокойно все описал, и уронил на стойку три золотых монеты.

— Этого слишком много! А у меня нет серебра и долей! Возможно, ты возьмешь расписку Дэффида на двадцать пятую долю серебряной марки?

Руки Немайн вертели монету, притворяясь, что оценивают вес и мягкость металла. Лицо царя анфас, греческие буквы… Ираклий. Про такого императора Клирик ничего не знал. По правде, по именам он помнил только Юстиниана, который правил полтораста лет назад, да Никифора Фоку, которому воевать со Святославом триста лет тому вперед.

Доска стукнула. На месте исчезнувшего в кассе золотого оказалась серебряная монета.

— Что тебе угодно, достойный?

— Не покажешь ли комнату уставшему путнику, красавица?

Если б не подслушанный разговор на греческом, Клирик вполне бы мог поверить, что господин офицер и правда желает удостовериться в просторности комнат, чистоте постельного белья и отсутствии клопов с тараканами. Поставил бы Эйлет на минутку за себя. А потом был бы межнациональный конфликт… Или все-таки монета оказалась бы достаточным намеком?

— Прошу прощения, господин Сикамб. Я взяла с вас лишку. Я ошиблась, предположив, что имею дело с тремя благородными людьми… Скажите мне, как давно на флот империи берут дураков, которые путают честных девиц с непотребными девками? Или, может быть, сопровождающий вас молодой человек только что выслужился из гребцов, и еще не приобрел навыков обхождения в приличном обществе?

— Это себя ты считаешь приличным обществом? — удивился офицер. — Приемная дочь трактирщика! Хм. Не хочешь — не надо, а язвить-то зачем?

— Да за вышибалу работать неохота, а он занят: на ярмарочных рядах топором машет, — язык Немайн резко изменился, пропала половина окончаний, да и слова переменились на грубые и приземленные, теперь это была именно вульгарная латынь, — вот и мелю языком, проверяю — ты дурной или наглый. Обломать тебя надо или поучить.

— Да кто… — Сикамб положил руку на плечо моряка. И тихо сказал по-гречески:

— Кроме отца, за ней клан. Ты ведь не хотел бы, чтобы тебя «поучила» какая-нибудь из ипподромных партий Константинополя? А ведь местные будут повнушительнее.

— И что мне делать?

— Просить прощения. Ты чужеземец, и этого хватит.

— Перед этой? Много чести! Целому комиту извиняться перед пропахшей луком недотрогой? Но ты оказался прав! А потому объясни мне, как опытный человек, как здесь найти подружку на несколько ночей?

— Что ж, могу и подсказать: обратись за советом к местным мужчинам. Возможно, ты приобретешь славу глуповатого сластолюбца. Но ты будешь в безопасности. Если ты продолжишь приставать к женщинам, пользуясь привычными аналогиями, тебе придется плохо.

— Ты же сам говорил, что камбрийцы — варвары только наполовину. С другой стороны — где ты видел здесь женщину похожую на благородную даму? Варварские наряды, варварские манеры не могут означать высокие нравы! И если вон та, белоголовая, хотя бы таскает на поясе кинжал…

Немайн стоило большого труда сохранять бесстрастное, непонимающее лицо. Ромеям хватило, зато обеспокоенная сестра немедленно оказались рядом.

— Что случилось?

— Ничего. Я гостей понимаю, а они не знают об этом.

— Забавно! — согласилась Сиан, — из этого можно сделать интересную каверзу!

— И доходную. Нужно сообщить отцу — подытожила Немайн. — Похоже, на это он и рассчитывал. Поставить за стойку полиглотью. В конце концов, где латынь, там и греческий, а которая болтает с норманнами на их родном и саксонском, та и в речи гота или франка чего-нибудь разберет. Я не могу оставить стойку. Так что… Сиан, речь о деле — а значит, рассказывать тебе, как старшей. Справишься?

— Конечно-конечно, — русая коса мелькнула в сторону кухни.

К сумеркам в зале собралась половина города. Но и гости никуда не подевались. Точнее, гость: из давешней троицы один искал приключений, другой спал. А пожилой купец предавался чревоугодию, с удовольствием уничтожая вторую подряд порцию мясных шариков. И как-то упустил момент, когда все вокруг перестали жевать и беседовать. Тишина — что может быть лучше? И все-таки оглянулся, реагируя на изменение, среди чужого народа игнорировать такие вещи небезопасно.

Дочь-приемыш трактирщика стояла спиной к огню. Лица было не рассмотреть — только фигуру со склоненной головой. Она роняла к ногам неуклюжие, пофыркивающие слова. Медленные, значительные, они летели понизу и странно царапали душу. Язык был несомненно валлийским — но Михаил Сикамб не понимал и трети. Другая — знакомая по прежним путешествиям, восхитительно светленькая — склонилась над пергаментом, старательно записывая эту странную речь. Купец обвел взглядом лица камбрийцев, мельком замечая знакомых. Они сидели, как изваяния, разве только дышали. И то осторожно. У Михаила заныло под ложечкой. Творилось странное, непонятное, а объяснения он спросить боялся. И тоже принял каменный вид, и, чуть дыша, ждал, когда закончится наваждение. А под носом у него стыли мясные шарики, и щекочущий аромат превращал настороженное сидение в сущую пытку.

При сидении на иголках чувства обостряются. Тонкий, незаметный обычно скрип двери не уловила даже Немайн. Впрочем, Сикамб не догадался, кто застыл в дверном проеме. Епископ Теодор выглядел скорее странствующим воином, нежели священнослужителем. В дороге так удобней и безопасней. Немайн его присутствие определила по нечаянному стуку пастырской булавы о дверной косяк. И даже скосить взгляд, проверить, не ошиблась ли, не могла — невместно было башкой вертеть. Взгляд в пол, уши привязаны… Последние на день страницы ощущала себя слепоглухочитающей.

— Ты все-таки решилась начать свое служение, дочь моя?

— Это не служение пока, а службишка.

— Чтение Библии совсем не службишка. Тем более — приохотить к слушанию священных текстов всех этих людей.

— Мне бы их к чтению приохотить! И самой глотку рвать не надо, и на книги будет спрос.

— Хочешь организовать скрипторий?

— Пока не знаю. Кстати, я под церковным судом.

Клирик и правда, пока не знал. Что книгопечатание создать необходимо — ясно. Аксиома прогрессорства. Проблемы были чисто технические. От ткани он уже отказался, бумага должна была получиться слишком дорогой: чтобы делать из тряпья, нужно сначала развить текстильную промышленность. Уронить цены, завалить людей дешевой одеждой, подождать, пока они ее сносят — и только тогда начинать собирать вторсырье.

Из дерева — сложно. Хотя… Чем плохо само дерево. Скажем, тонкая доска. Сделать можно? Да. Водяная лесопилка — это несложно. Привод — простая механика. Пилы — дорого, но реально заказать тому же Лорну. С принципом он знаком, ручные пилы уже существуют. По крайней мере, хирургические, у мэтра Амвросия впечатляющая коллекция. Страницы деревянной книги будут толщиной, допустим, в полсантиметра. Тяжеленькое получится Евангелие, метровой толщины. Хорошо это или плохо? Скорее, хорошо. Никаких переплетов, переворачивающихся страниц: оклад, похожий на ящик, при чтении вынимаются отдельные страницы, у страниц на торцах номера. Вещь выйдет монументальная, но удобная. Из предмета индивидуальной роскоши превратится в общедоступную… мебель. И шкафов не нужно — если размеры с самого начала стандартизировать. Ставь себе ящики друг на друга.

— Слышал сказки. Которые добежали до побережья. Впрочем, у тебя рука на перевязи — значит, город стоит милостью Божьей и твоей? — испытующий прищур.

— Что ты. Моя доля славы только вот это заведение.

— И то неплохо…

Михаил Сикамб был заинтригован. Происходящее выглядело опасным. И даже, что суровый воин с геркулесовой палицей на боку — епископ, знакомый по десятку ярмарок, ласково беседовал с рыжей, а все событие оказалось всего лишь чтением Евангелия, достойным занятием вечернего времени для верующих христиан, не могли его успокоить до конца. А что, если тут рождается ересь? Купец, пользующийся казенным кораблем, не просто купец, но глаза и уши императора. Или, скорее, экзарха Африки. Очень ненадежные глаза на второстепенном направлении. Но разобраться и доложить стоило.

А потому с утра, нанося визиты знакомым, купец невзначай ронял вопросы, к которым после ответа немедленно терял интерес, но толком понять так ничего не сумел. Непонятно было даже, считают ли горожане рыжую девицу человеком или нет. Ходили слухи о волшбе и оборотничестве. Михаил был виноват сам — в ответ на прямой вопрос ему навалили бы ворох историй, пусть и не слишком правдивых. А так он крутил в уме головоломку — кусочки из десятка разных былин, не слишком подходящие друг другу. Так было до тех пор, пока мастер-золотоплавильщик, обычно продававший Сикамбу черный жемчуг, в ответ на небрежное упоминание Немайн, не хлопнул себя по лбу, да не расправил на столе лист пергамента. Зарисовку изображений, украшавших некий перстень. Ехидно улыбнулся.