Владислав Кузнецов – Камбрийская сноровка (страница 71)
Можно даже петь — негромко, так, чтобы внизу слышно не было, подбирать камбрийские слова к оперным ариям и просто хорошим песням. Мешок с припасами и трогать пока не хочется. Немайн сыта свободой от долга и власти. Можно даже помечтать — что будет, когда врагов удастся отбить от границ, а Сущности отпустят заложника — того, чья память досталась сиде? Тогда — капюшон на уши, глаза сощурить — и кто отличит ушастую–глазастую от обычной девушки?
Можно будет просто жить, и крепостью будет не башня, а обычный дом под островерхой крышей… а скорей, просто комната на чердаке, с окном, глядящим на Туи или на море, так, чтобы зелень сланцевой черепицы перетекала в зелень воды.
Внизу — зелень дубравы, под ногами — зелень травы, ветерок теплой лапкой ерошит волосы, играет широким подолом, яркими пятнами мелькают крылья бабочек, звенят голоса птиц. Хорошо–хорошо–хорошо, словно пустили на небо. Ненадолго, чтобы с зарей вышла, до зари вернулась. Майский день длинен, да вечер холоден! Вот и дан Немайн один день — между войной и войной. Вынырнуть, как из морской пучины, хватнуть воздуха жадным ртом — и снова вниз, навстречу глубинным чудовищам: у них зубы, у них клювы, щупальца…
Ради чего ныряет ловец? На дне — сокровища. Черный жемчуг — спасение друга, ярко–алый коралл — долг перед новой Родиной, пурпуровые раковины — надежда на мир и счастье для себя и маленького.
Так? Может быть, но отчего на устах — зевок, а в голове — мысли о том, чем нужно заняться, спустившись с холма? Бывают ведь и иные ныряльщики.
Им дана хищная радость вонзить нож в жабры подводного чудища! Опередить смерть на удар сердца, привязать к лодке тушу людоеда или гору мяса, так любившую мясо чужое? Налечь на весла, начать гонку — соревнование с монстрами, для которых твоя добыча — лишь наживка?
Так что нужно Немайн для счастья? Майский ветерок или осенняя буря? Или — стылый ветер. Короткая россыпь слов, словно порвалась нитка с бусами: «Нарушение герметичности… снос… срыв якорей… нефтепровод…» Мгновенный расчет — конструкций, техники, людей. Надвинутый шлем.
— Проход сужается, — в наушниках.
Голос. Чужой, но в памяти — свой.
— Сколько?
Кивок — на ответ, словно могут услышать.
Мощный мотор, что тащит к сердцу могучей машины. Машины, которой нельзя умереть. Медленно сдвигающиеся стальные стены. Скрежет. Робот? Предлагали, но кабель он не дотащит, далеко, а сигнал не проходит. Послать другого? Не в этот раз — решение нужно принять на месте.
В голове крутятся варианты: «если… то… иначе…» Про обратный путь — ни мысли. Проход сужается быстрей, чем сказали. Значит, придется решить проблему — на месте, в одиночку. Или — умереть…
Разум — холоден. Сердце — спокойно. Тот, кто останется жив, будет вспоминать дорогу туда — с улыбкой, нескромно жаловаться: «Там оказалось дел — на два удара кувалдой. Любой чернорабочий…» Врать. Для того, чтобы оправдать эту самую улыбку…
Сида хмурится.
Что–то такое счастье не напоминает ни мечты императрицы, ни страсти древней богини. Да и Пенда Мерсийский после недавнего совещания уверял, что Немайн не похожа ни на камбрийку, ни на римлянку… При этом о самом существовании чужой памяти он не подозревает.
Самый противный вариант!
Потому, что тогда выходит, что Немайн — сумасшедшая, хуже кэрроловских Безумного Шляпника и Мартовского Зайца.
Безумный Шляпник… Слишком много от него. Вся память — его, как и вся ухватка. Тогда — почему все сыплется, рук не хватает — удержать, глаз и ушей — уследить? У него все получалось, и куда как более трудное. Немайн роется в чужой памяти, словно в своей, пытается найти ответ. В конце концов, это необходимый этап исследования себя — прогон на холостом ходу. Жаль, недолгий. Радость, что недолгий!
Мысли прервал звук. Лес трещит, будто сквозь него семья кабанов ломится. Ружье наизготовку! Окрик — и побольше грозы в голос:
— Кто смеет беспокоить римскую августу? Назовись или умри!
Выбрала — так выбрала. Но для людей — не значит для себя…
В ответ — звонкое, но усталое:
— Другая римская августа!
И, рядом:
— Я это ты!
Да, Анастасия не умеет ходит по лесу, а Нион–Луковка, верно, задумалась — и превратилась из неслышного болотного духа в ходячий танк. Интересно, сколько шишек набила! И…
— А что вы тут делаете, а?
Вот, теперь их, наконец, и видно. Анастасия тяжело дышит, подол весь зеленый, не отстирать.
— Майни ищем!
Сестра–римлянка — и «Майни»? Все время была Немайн, и — если забудет — «Агусто».
— Ты забыла предупредить сестру, — сообщает Луковка, — она очень беспокоилась. Очень! Хорошо, вспомнила, что есть я. Меня ей почему–то не хватило, ну, мы отправились к тебе.
— Сиятельная Нион Вахан отвела меня к тебе. За руку. Сестра, почему она знает то, чего не знаю я?
Немайн помотала головой.
— Я тоже не знаю. Нион, как ты меня нашла?
— Я это ты. Ну, где ты могла быть, кроме как на холме Мерлина? Это его сейчас глупые холмом Мерлина зовут. А раньше, до того, как пришли римляне и озерные ушли в Аннон, был безымянный, просто волшебный… Кто бы на него ни забирался — не возвращался, не получив либо колотушек, либо видений… Я вообще сомневалась — ты так не хочешь быть собой… Может, Луковка уже не ты, и слышит неправильно. Боялась. Но ты — здесь. Значит, я — это ты.
Не улыбнулась — просияла.
И ведь права! Вот почему роща для свиней, а холм для распашки — табу! Скорее всего, друиды хорошо понимали, что если распахать склоны, пашню смоет — зато овраги искорежат и остальные поля. Простонародью же объяснили по–свойски. Иным — и колотушками.
— Майни… — Анастасия словно сама не верит, что так называет сестру, — Ты меня не пугай больше так. Надо уйти — скажи. Только скажи, что вернешься! Или… даже, что уйдешь насовсем. Только говори, пожалуйста… Я выдержу. Я теперь сильная. Я ведь не ребенок…
— Она же твоя сестра, — поясняет Луковка, — а не ты сама. Помнишь, ты меня учила с тобой здороваться и прощаться? А теперь сама забыла… И что нужно говорить вслух, тоже забыла!
Немайн молчит. Говорить — стыдно. Потому что — дошло. Медленно, как до того динозавра с мозгом в основании хвоста. Ну, у сидов шея длинная, на три позвонка длинней, чем у людей. Да и гены… Сущности явно кроме росомахи и жирафа прибавили! И что толку от памяти гениального инженера, который умел подмять или воодушевить людей на решение одной задачи — как правило, недолгой. Недели. Максимум — месяцы. Потом победитель, увенчанный славой, шагал по карьере дальше, оставляя за спиной пунктир связей… и только! Он никогда и никем не управлял постоянно, семьи, и той не завел. Немайн — и есть то, что получилось в результате одной из самых серьезных его попыток.
Что касается профессии… Половина коллег ненавидит вечно правого сноба, он не озабочивается отвечать тем же, просто растирает в пыль при случае — чаще всего ради доброй шутки. Остальные — нейтральны и профессиональны. Или делают вид.
Сида в Камбрии — год. И если ей еще не плюют в лицо на каждом шагу, не вызывают на схватки до смерти и позора — значит, она что–то большее, чем «пожарный корпорации» и «победитель катастроф» из двадцать первого века… Только пока не понимает и не умеет пользоваться тем, что неосознанно приобрела.
— Скажи что–нибудь! — говорит Луковка. — Анастасия не понимает твоего молчания!
Что можно выговорить, когда стыд сжимает горло? Разве — согнуть спину и шею. Когда чуть отпустит — признать:
— Я виновата… Простите меня! Анастасия, я же саму себя не помню… Вот и тебя чуть не забыла. Сестра, пожалуйста… Помоги вспомнить!
Тут ухо сиды резко повернулось, раздался окрик:
— Володенька, бяку брось! Брось, кому сказано!
Сын выпустил тварюшку. Жук, обрадовавшись спасению от огромного и, очевидно, насекомоядного существа, поднял надкрылья. Тяжелое жужжание — и он, промелькнув темной размытой чертой, исчез. Быстро, почти как пуля! Немайн вновь обернулась к сестре и подруге — лицо все еще просительное. Виновато и чуточку гордо сказала:
— Мальчишка. Глаз за ним да глаз…
— За тобой тоже, — буркнула Анастасия. — Для чего еще существуют любящие сестры? Конечно, я тебе помогу! И если надо, прикажу бросить бяку!
— Спасибо…
Немного сказала, но этого хватило. С холма спускались вместе. У святой и вечной августы Анастасии через плечо оказался переброшен ремень новейшего оружия, освоенного буквально за пару часов. Когда еще она толком фехтовать выучится! Социальные изменения — хорошо, но дать тем, кто тебе дорог, шанс защитить себя — важней.
У Луковки — мешок с насосом, зато без еды… Всех сидовых припасов как раз хватило втроем поужинать.
У Немайн — сын в переноске. Уже не оглядывается по сторонам, спит себе. А у матери в уголках глаз…
— Майни, ты плачешь? Тебе грустно?
Сида провела по глазам тыльной стороной руки. МокротА! Но сестре нужно ответить. Луковка смотрит на Анастасию с удивлением, словно та не замечает очевидного.
— Не грустно, — ответила Немайн. — Просто… Кажется, я счастлива. От того, что вы рядом!
Эпилог
1
Пляшет огонек в камине — не людей греет, беседу. Кресло Немайн снова пустует. Промелькнула над городом, как короткий летний ливень, оставив умытую посвежевшую землю, но и остовы сломанных деревьев, и попорченные потеками из прохудившихся крыш стены…
Людям, заслужившим почет соплеменников ратными подвигами отныне придется считаться с Сенатом. Заведение, что задумывалось для пускания пыли в глаза соседям, отныне имеет собственный вес. Что для этого понадобилось? Две речи, два голосования и негласное обсуждение в «Голове». В Сенате — говорила августа. В «Голове» — оправдывалась перед своими солдатами императрица в старом, республиканском смысле слова: та, за кем армия пойдет на край света. В Сенате лились латинские речи — здесь хватило камбрийского говора.