Владислав Кузнецов – Камбрийская сноровка (страница 45)

Осознание пришло постепенно. Тогда широко распахнутые глаза сузились в щелку, приоткрытый рот весело показал клычки — всякая улыбка немножко оскал. Дыхание тоже вернулось…

— Вот у лошади так же сбивается, если ее шпорой ткнуть или плеткой огреть, — уточнил Ллойд. — Что тебе не по нраву, леди сида?

— Почему вы мне такого не показывали? — спросила Немайн. — почему на учениях не отрабатываем?! Вот так, строем… С галопа… Стрелы тяжелые, медленные, и разгон коней прибавится к скорости, сообщенной луком. Или треть к дальности, или к убойной силе. Сущая вражья погибель! Пешему лучнику на такое ответить нечем.

Сэр Ллойд заглянул в лукавые щелки — и не увидел древней воительницы. Только восторженное существо, вроде оруженосца, впервые узнавшего, что, оказывается, и так можно! Видимо, в артуровских войнах она не участвовала. Тогда только такими атаками и держались. Редкий случай: деды говорили, что молодежь выросла крепкая. У прежних изнеженных бриттов один герой приходился на сотню робких, в Камбрии же один трус приходится на сотню храбрецов! Увы, мужество не означает умения. Когда рыцарей кормили рабы, колоны и клиенты, можно было собрать довольно большое войско, умеющее согласованно стрелять с галопа или строить кантабрийский круг. Если землю пашут воины — королям едва удается наскрести на малую дружину. У Немайн, например, пятнадцать человек, но выучены сызмальства — не все. Кто с детства тетиву не дергал, лучник наполовину!

— У нас в дружине настоящих лучников…

Старый рыцарь поднял два кулака. Один сразу раскрыл, на втором выставил один палец. Шестеро. Немного подумал, разогнул еще один. Пояснил:

— Седьмая — Вивиан. Хорошо лук натягивает, но все–таки не мужчина. Дюймовый дубовый щит пробьет только с такими вот хитростями.

Кивнул в сторону арены, на которой воительнице поднесли колчан с собранными стрелами. На этот раз всадница слегка тронула переднюю ногу скакуна тупым концом стрелы — и конь подогнул передние ноги у самой мишени. Короткий высверк бронебойного наконечника — в упор. Да, насквозь!

— Показуха, — откомментировал сэр Ллойд, — в настоящем бою на изыски не хватает времени. Проще выхватить меч и рубануть.

Немайн отчего–то захотелось спорить. Потом — подалась вперед, глаза расширились, уши навострились.

— Сколько нужно готовить лошадь… для такого?

Рыцарь пожал плечами.

— Под рыцаря? Меньше, чем под колесницу. Сам трюк? Недолго. Но зачем?

Ответом стал прищур.

— Скоро узнаешь. Только я сначала те штуковины, что от Лорна привезли, сложу с теми, что с собой взяла. В одну!

— Опять холмовые премудрости? Лучше бы на дружину таких луков… Как ты говорила, блочных?

— Тебе — да, — согласилась Немайн, — и всем твоим пальцам незагнутым. Зато остальным… Ладно. Сейчас время шашек! И — дружиться с будущей соседкой. Сейчас она должна быть доброй.

Настроение у королевны, и верно, неплохое. Если точней — стремительно ухудшающееся. Не дура, понимает, что позволила себе лишку, не сдержалась. Нельзя было так явно подарку радоваться! Вот и ушастая торопится, добрых слов ждет. Что ж, подарок поднесла базилисса, а ее не грех и поблагодарить. Девочка не виновата, что попалась в сети холмовой. Даже одета не пойми как: штаны и сапоги как на рыцаре, платье короткое, как на саксонке, а сверху и вовсе диковинная одежда — длинная, яркая, и держит ее только пояс. На котором пристегнут удивительно подходящий к наряду кривой, как у сиды, клинок.

Конечно, пришлось пройти половину пути — до невысокой, ушастой по пояс, каменной стены, что делит вытянутый круг ипподрома пополам. Потом — кланяться, и низко.

— Благодарю тебя за дар, святая и вечная, — сказала Кейндрих, — он принесет горе моим врагам…

— Лук сестра собрала, — сообщила Анастасия, — хваля оружие, ты и ее радуешь.

Пришлось притворяться дурой.

— Так это не греческая работа?

— Работа — здешняя, а кто это придумал… Августина многое знает.

Сида дернула ухом, и римская императрица, святая и вечная августа, поспешно поправилась:

— То есть, Немайн. Я к ее новому имени еще не привыкла.

Сида вздохнула и принялась втираться в доверие. Разливалась про то, как восхищена меткой стрельбой, хвалила отца, воспитавшего храбрую и мудрую наследницу… Между славословиями несколько раз — как бы ненароком — пожелала семейного счастья. В глаза при этом почти не смотрела. Вот и верь, что сиды не врут!

Ради королевства приходилось слушать, отвечать малозначащими словами. Немного скучно, немного противно, и все сильней злость берет. Прежде всего — на себя. Не могла вытерпеть, новую игрушку после отъезда красноволосого чудища опробовать? Теперь терпи, смотри, как та врет и глаза под ноги прячет… Нет, не прячет!

Пялится на грудь, как безусый оруженосец!

Было мгновение, в которое Кейндрих почти поверила, что Немайн — кровосмесительное отродье, армянка и гречанка разом. Настоящая римская императрица… вроде Мессалины. Извращенная и развратная.

Потом — поймала смущенный взгляд. Поняла: изучает. Скопирует и жениха уведет! А уши ее кошмарные Гулидиену и так нравятся. Сам рассказывал…

Тут и пожалела, что обычай о трех одежках блюла «для кумушек», не стала потеть в плаще и куртке. Сейчас бы запахнуть полы, и кончено — ни любви ущерба, ни державе. С другой стороны… Союз союзом, а гадить хозяйке, пусть и будущей, в ее же доме — нельзя! Так и сказала.

Сида уши прижала и в долгу не осталась.

— Нужны мне твои прелести, у меня свои есть, покрасивей! И король мне твой не нужен.

Тут–то и попалась!

— Докажи.

Немайн фыркнула… но задумалась, вот удивительно. На грудь, правда, все равно зыркает.

— Скажи, как доказать.

— Сама замуж выйди!

Сида засмеялась. Тихонько, невесело, но до чего обидно!

— Во–первых, — сказала, — не хочу. То, что мне не нужен твой жених — еще не значит, что я себе другого насмотрела. Приглядываюсь пока. Я жизнь портить не намерена даже ради твоей дружбы. Во–вторых, это ничего не докажет. Я замуж выйду, а ты вспомнишь историю Гвиневры!

Жены, наставившей рога королю Артуру — который, хоть и герой, и сам был не без греха. Двух супружеских измен хватило, чтобы прежняя Британия рухнула.

— Тогда — сама придумывай. Не я к тебе в подруги набиваюсь.

— Меня обвиняют, и я же — ищи доказательства? Женская логика…

— А у тебя — мужская?

В ответ получила растерянное, почти обиженное:

— Дааа…

И полиловение до кончиков ушей! Словно ее поймали… ну, не под кустом с добрым молодцем, но, по меньшей мере, зацепившей на пиру под столом башмак рыцаря — своим. Или — не рыцаря. Дамы… Тут и у Кейндрих щеки вспыхнули. Сколько упреков жениху бросала, а чудище завидущее, оказывается, к чужим невестам тоже неровно дышит. Еле отогнала дурные мысли. Отрезала:

— Вот и думай. Веди себя, как подобает гостье… и я тебя до срока снесу. Время пока терпит.

Сида расправила уши. Глаза, несмотря на яркий день, приоткрылись во всю ширь, сверкнули озорством. Выскалились хищные зубы. Какие сомнения? Точно — сида, и никаких римлян!

— Почему пока, великолепная? Время просто терпит.

Кейндрих не нашла ответа. Отмахнула рукой конец разговора, вместо прощания спиной повернулась. Ушла к конюшням — проследить, чтоб вороного устроили хорошенько, да и успокоиться хоть немного. Вороной жеребец норовист да сердит, но от него всегда знаешь, чего ждать. Не то, что от волшебного народа!

На половине дороги оглянулась — сида стоит на прежнем месте, уперлась кулаками в камень, глазищи оловянными блюдцами вытаращила. Только смотрит не вслед. Внутрь…

Камня на ипподром римляне не пожалели — ледникового гранита, розового со слюдяной искрой. Шершавый на ощупь, по–утреннему ласковый на поверхности, но тянущий тепло внутрь, в холод. Так ее душу внутрь тянет страх. Чужая память? А вдруг своя? Вдруг нет никакой Немайн, а есть человек, которого Сущности сунули в женское, да еще нечеловеческое, тело? Вот и сошел с ума… Сами экспериментаторы, чтоб им ни дна, ни покрышки, уверяют, что согласно приборам по Камбрии именно владелец этой памяти и ходит. На чужих невест засматривается!

Немайн помотала головой. Нашла время и место психоанализом заниматься! Сейчас — шашка. А психология… Вместо дневного сна — в подушку! Все равно в уголках глаз щиплет. Хорошо, сиды косметикой не пользуются — провела по морде рукавом, и порядок. Можно повернуться к своим людям — неласковой, но деловитой.

— Добрые сэры, приступим к занятиям. Позвольте продемонстрировать вам новейший ведовской клинок: шашку. Волшба в ней разрешенная, называется геометрия. Заклинаний два: степень изгиба и наклон рукояти по отношению к лезвию…

Эмилию по прежней должности доводилось читать отчеты о грозных аварских клинках — но это были высушенные чернилами и пергаментом солдатские рассказы. «Оружием этим авары владеют весьма ловко». «Иные из наших испробовали и нашли, что для кавалерийского боя изогнутое оружие довольно удобно». И, разумеется: «Не подобает прямому христианину пользоваться кривым мечом. Меч — душа воина!»

Теперь, под майским солнцем, сверкают новенькие клинки, уже прозванные «рыбками» за блеск, сходный с рыбьей чешуей. Рыцари ждут пояснений. Кривизна может быть позволена хитрой правительнице, пусть и носящей титул хранительницы правды, но не защитникам народа и веры! Этот вопрос не мог не прозвучать, а Немайн не могла не заготовить ответ. Может быть, даже подговорила кого–нибудь из рыцарей задать его сразу, чтобы сомнения никому учебу не портили.