Владислав Крапивин – Рыжее знамя упрямства (страница 4)
– Почему хорошо? – спросил Игорь.
– Потому что парусная… и вообще…
В это «вообще» он, видимо, включил многое – то, что чувствовал в незнакомых ребятах, но о чем не умел или стеснялся сказать.
И тогда Ксеня (которая продолжала работать турбиной) задала наконец главный вопрос:
– Хочешь к нам?
Мальчик отозвался сразу, уверенно и спокойно, словно перед этим долго обдумывал ответ:
– Да. Я очень хочу.
Дальше все пошло по заведенному обычаю. Один за другим назвали себя:
– Я – Игорь…
– Я – Словко. Имей в виду: не Славка, а Словко… – («Ага, я буду иметь в виду…», – понятливо отозвался мальчик).
– Я – Кирилл…
– Я – Ксеня… – сообщила от фонарика вертящая динамку девочка. – А ты кто?
И тогда он сморщился, будто тронул языком больной зуб:
– Ох… у меня такое дурацкое имя…
– Дурацких имен не бывает, – строго возразил Словко, натягивая курточку.
– Бывает. Оно такое… несовременное. Отцу пришло в голову, чтобы я назывался Прохор. В честь какого-то его друга… Сам придумал, а сам потом… – Ну, чуть ли не слезинка дрогнула в горле мальчишки.
– Да ты что? Хорошее имя, – увесисто сказал Кирилл.
– Ага, «хорошее». Только и слышишь везде… и в школе, и на улице, и в лагере… «Прошка – окрошка, гнилая поварешка»… Или еще хуже.
– Это хоть с кем бывает. Про меня вот пели: «Кирилл – деда с бабкой уморил»…
Мальчик Прохор со слабой улыбкой глянул на рослого уверенного Кирилла. Мол, про тебя скажи такое…
– Но если имя не нравится, можно придумать новое, – сказала Ксеня и сильнее крутнула динамку. – У нас это просто…
Прохор смотрел недоверчиво и… с ожиданием. Будто надеялся, что новое имя ему тут же поднесут, как на блюдечке.
– Хочешь быть Рыжиком? – вдруг спросила Ксеня.
Он заморгал. Не ожидал такого.
– Но ведь… я же… – он тронул свой искрящийся светлый ежик.
– Ну да, волосы не рыжие, – покивала Ксеня. – Зато свитер совсем рыжий. И сапоги… А то, что прическа русая, ну так что? Так даже интереснее.
– И вообще имя Рыжик славное такое, – поддержал Словко Ксеню. Он чуть не выразился «ласковое», но побоялся смутить Прохора. – И даже книжка есть с таким названием…
– Да, я читал, – вдруг кивнул Прохор. – Про старинного мальчика…
«Надо же, еще и читатель!» – изумился про себя Словко.
– Вот видишь! Не отказывайся, – вступил в разговор Игорь.
Кажется, всем хотелось, чтобы новичка звали именно Рыжиком. Потому что и Кирилл сказал:
– Когда говорят «Рыжик», сразу видно, что это хороший человек. Соглашайся…
И Прохор заулыбался:
– Ладно, я… соглашаюсь. Пусть буду Рыжик.
А тяжелое колесо все вертелось, послушное закону инерции…
Он пошел проводить новых друзей. Хлопая сапожками, шагал с ребятами до улицы Кочегаров. После сумрачного убежища оказалось, что на улице еще не совсем темно (дни пока были длиннее ночи – до осеннего равноденствия оставалась целая неделя). По дороге Рыжику (теперь уже – «Рыжику» навсегда) объяснили, куда и к какому часу завтра, в воскресенье, придти в отряд.
– Улицу Профсоюзную знаешь? Это недалеко, за мостиком. Зеленый трехэтажный дом, номер девять. Над дверью вывеска…
На перекрестке каждый пожал Рыжику руку. (И наверно, это были первые в его жизни рукопожатия; кажется, он даже не сразу поверил, что они всерьез. Но поверил.) Когда Рыжик уходил, он часто оглядывался и один раз нерешительно помахал рукой. Все разом помахали ему в ответ.
– Свой человек в Гаванском… – проговорил Словко теперь уже вслух. У него не спросили объяснений. То ли тоже слышали про такую книжку, то ли все было ясно и так.
– Спорить могу, человек пошел не домой, а снова раскручивать колесо, – сказала Ксеня.
– Ну так что же… – откликнулся Игорь
– Все же непонятно, зачем ему этот агрегат, – заметил Кирилл. – Ясно, что
Ксеня сказала:
– Он объяснял, когда ты ездил. «Чтобы вертелось».
– Тогда ясно… – не стал спорить покладистый Кирилл.
– Может быть, у него философия такая, – поделился догадкой Словко. – Вроде как у буддистов. Говорят, у них в храмах есть специальные вертящиеся барабаны. Покрутишь такой барабан и вроде как помолился, жить легче…
– Понятно, – опять согласился Кирилл и забеспокоился о другом: – Аида, наверно упрется рогами: как это новичок без вступительного взноса? А где он возьмет взнос? Прабабушкину пенсию, что ли?
– Скажем Корнеичу, он ее прижмет, – решил Словко. – Аиду то есть…
– Как Аида с Феликсом сумели протащить на сборе эту бредятину насчет взносов? – вдруг досадливо взвинтился Игорь. – Ни один из барабанщиков за это не голосовал, а большинство все равно…
– Охмурили ребят, – согласился Кирилл с командиром барабанщиков Нессоновым.
– Охмурять они умеют… – буркнул Словко.
– Ну, давайте ваши лапы, я поехал, – сказал Кирилл. Попрощался и укатил.
– Словко, пошли к нам, – позвала Ксеня. – У нас пирог с горбушей.
– Пирог – это хорошо. Но мне уже пиликали из дома…
Тогда с ним распрощались и близнецы. Словко смотрел им вслед. Хорошие люди. Словкины ровесники. Даже чуть постарше, хотя и поменьше ростом. Характером слегка (а может, и не слегка) похожие на Жека. Не капитаны еще и не командиры судов, потому что опыта у них не в пример меньше Словкиного, зато матросы его экипажа. И барабанщики. А он, Словко, из барабанщиков уже «брысь». Кто виноват, что вдруг сделался выше Нессоновых чуть не на голову! Сказали на сборе «пора, брат, пора». Оставили в утешение аксельбант и нашивку барабанщика-ветерана, перевели в ассистенты знаменной группы, а барабан он передал на линейке маленькому Сережке Гольденбауму. Чуть слезу не пустил тогда…
Словко зашагал по улице Кочегаров, поглядывая на небо. Над головой оно было уже темно-синее, дрожали первые звезды. Одна – желтая и лучистая – напомнила крохотный фонарик в руке бронзового мальчика. Эта старинная статуэтка служила в «Эспаде» переходящим призом ежегодных парусных гонок. Получал ее рулевой яхты-чемпиона. Правда, ему домой давали мальчика с фонариком лишь на неделю. Потом он стоял на почетном месте в кают-компании, под большим снимком победившего экипажа.
Словко ни разу еще не был победителем – ни тогда, когда ходил матросом, ни в должности рулевого. Вторые места бывали, да. Ну, может быть, еще повезет и с первым…
Желтая звезда вздрагивала, и Словко вдруг показалось, что ритм ее дрожания тот же, что у колеса Рыжика, когда оно вертелось с чуть заметной неравномерностью. Но это была не отчетливая мысль, а просто ощущение. Вернее одно из ощущений в конце длинного хорошего дня…
Первая часть
Талисман
Пламя на мысу
1
В первую пятницу июля «Эспада» прощалась со своей самой заслуженной яхтой. С «Томом Сойером». А что было делать?.. Во время недавнего шторма «Томика» с оборванным рулем и развороченным швертовым колодцем бросило на камни у Каменного острова («острова Шаман», как говорили в отряде). Скальные обломки пробили обшивку в нескольких местах, и видно стало, что фанера гнилая, разбухшая, разлезающаяся слоями. И не заменишь такую, потому что в рыхлых стрингерах и шпангоутах шурупы держаться не станут…
Моторка притащила «Томика» на базу. И собрание капитанов и рулевых решило: отходил свое бедняга. Жаль, а куда деваться? Для яхточки, скроенной из обычной фанеры, двенадцать лет – старческий возраст. «Томик» и так пережил многих своих собратьев, построенных позже, а сожженных раньше.
«Том Сойер» был первым среди эспадовских яхт класса «Марк Твен». Этот проект разработал Даниил Корнеевич Вострецов. От «великой ностальгии», как он сам говорил. Однажды Корнеич (в ту пору молодой еще) загремел в госпиталь ветеранов из-за своей ампутированной ноги, а вернее из-за протеза. Сам протез, естественно, не болел (ему-то что!), но он, тяжелый и неуклюжий, натирал и уродовал культю, вызывая всякие воспаления. Корнеича «засадили» в хирургическое отделение, и там он отчаянно заскучал – по жене, по маленькому Ромке и по своему отряду, который в то время вернул себе прежнее гордое имя «Эспада». Чтобы не маяться целыми днями «в тоске и тревоге», Корнеич потребовал себе листы миллиметровки. Тем боле, что все равно необходимо было думать о новых судах. Отрядная шхуна «Тремолино» давно обветшала, шлюпка тоже текла и разваливалась.
«Не боги горшки обжигают», – сказал окружающим и себе музейный сотрудник и журналист Вострецов.