Владислав Крапивин – Острова и капитаны: Хронометр (страница 10)
– Да нет, все хорошо. Только жалко этого… Алабышева.
– Да? – обрадовался Курганов.
– Да, – вздохнул Толик.
– Но это же хорошо, что тебе его жаль! Значит… я как-то сумел это… передать. Показать…
– Сумели, конечно! А Фогту потом что было? Его правда выгнали из корпуса?
– Разумеется! Но не в нем дело. Он тут не главный герой, про него больше и не упоминается… А какие еще замечания?
– Никаких! Только… там немного одно место непонятно. Что случилось с лейтенантом Головановым?
– С Головачевым… Это, брат ты мой, самая печальная история. Я про него много пишу. Я ведь тебе только пролог прочитал, а дальше будет про само путешествие.
– Это хорошо. А то я все думал: когда про «Надежду» и «Неву» начнется?
– Будет, будет и про это. Прямо со следующего листа… Можно, я тебе еще пару страниц прочитаю? Это про шторм, в который корабли попали в самом начале плавания.
– Ага! – Толик опять положил подбородок на спинку стула. Шторм – это приключение, это интереснее всего.
«Мрак был не черный, а мутно-зеленый – так, по крайней мере, казалось капитану. Он ревел, этот мрак, выл, свистел картечью морских и дождевых брызг и громоздился всюду исполинскими глыбами воды. Штормовые стаксели почти не давали кораблю скорости. Неуклюже, то носом, то бортом, валился он со склона волны, и казалось, что не будет конца этому падению. Достигнув подножия водяной горы, махина скрипучего парусника силою инерции все еще стремилась в глубину, черпала воду фальшбортом, набирала ее щелями разошедшейся обшивки, утыкалась бушпритом в накатившийся гребень. В это время упругая сила моря выталкивала корабельный корпус из водяной толщи, новая волна задирала «Надежде» нос, а очередной нажим бешеного норд-веста уваливал корабль под ветер и кренил до такой степени, что левый конец грота-рея вспарывал воду.
Свист воздуха в такелаже – тоскливый и более высокий, чем голос самого шторма, – надрывал душу.
Крузенштерн и второй лейтенант «Надежды», двадцатитрехлетний Петр Головачев, стояли у наветренного ограждения юта… Хотя едва ли можно сказать «стояли» о людях, которые мечутся вместе с растерзанным парусником среди стремительно вырастающих водяных холмов, скользят сапогами по мокрой палубе и то цепляются за планшир, то с маху ударяются спиною об упругий штормовой леер. И слепнут от хлестких клочьев пены.
Впрочем, какая разница, слепнут или нет. Все равно мрак…
Нет, какие-то остатки света все же были заметны в кипящей смеси воды и ветра. То ли пробивался в случайный разрыв облаков луч звезды, то ли сами по себе пенные гребни давали сумрачное свечение. Ревущая темнота была испятнана, исчерчена смутными узорами этой пены.
«Надежда» опять стремительно пошла вниз, а впереди и справа Крузенштерн угадал громадную волну с двумя пятнами пены у гребня. Они мерцали, как белесые глаза.
«А и правда – чудовище», – мелькнула мысль. Раньше Крузенштерн усмехался, когда встречал у романистов сравнения волн с живыми страшилищами. Он бывал во многих штормах и знал, что волны – это волны и ничто другое. Сейчас же сравнение пришло само собой. И Крузенштерн понял, что это – страх.
«Надежда» снова легла на борт, и пошли секунды ожидания: встанет ли? Со стонами начала «Надежда» выпрямляться.
«Господи, никогда не было такого…»
Не помнил он подобного шторма, хотя обошел на разных кораблях полсвета. Ни у берегов Вест-Индии, ни в Бенгальском заливе, где крейсировал с англичанами на их фрегате, ни в китайских водах, известных своими тайфунами, не приводилось встречаться со столь неудержимой силой стихии…
Палуба опять покатилась в глубину, шквал ударил в правый борт, оторвал от планшира Головачева, толкнул к бизань-мачте. Но через несколько секунд лейтенант снова оказался рядом.
«А ведь ему не в пример страшнее, чем мне, – подумал Крузенштерн. – Мальчишка… Хотя какой же мальчишка? Успел уже поплавать, побывать в кампаниях… Да и сам ты в двадцать три года считал ли себя мальчишкой? В скольких сражениях со шведами обстрелян был, в Англию попал на учебу в числе лучших офицеров… Да, но сейчас иногда вдруг чувствуешь себя ребенком. При расставании в Кронштадте сдавило горло слезами, как в детские годы, когда увозили из Ревеля в корпус…»
Сорвало кожаный капюшон, Крузенштерн опять натянул его.
«…А Головачев? Что я про него знаю? Единственный, с кем не был знаком до плавания. Посоветовали, сказали: искусный и храбрый офицер… А и в самом деле, держится молодцом…»
– Петр Трофимыч, как на руле?! – крикнул Крузенштерн и подавился дождем.
У штурвала были различимы фигуры в штормовых накидках.
– На руле! Дéржитесь там?! – перекричал шторм лейтенант.
– Так точ… ваш-бла-родь! Держ… – долетело до него.
– Кто рулевые?! – отворачиваясь от ветра, крикнул Крузенштерн.
– Иван Курганов и… Григорьев… ваш-сок-бла-родь…
– Круче к ветру держите, ребята! Все время круче к ветру!
– Так точ… Держим, ваш… родь…
– Крепко привязаны?!
– Так точ…
Опять чудовищный этот крен со стоном рангоута и мучительным скрипом обшивки. Встанем ли? «Ну, вставай, «Надежда», вставай, голубушка… Да выпрямляйся же, черт тебя разнеси!»
Это надо же, как взбесились волны! И не где-нибудь в открытом океане, а в проливе, в Скагерраке, хоженном туда-сюда не единожды… В том-то и беда, что в проливе. Кто знает, где теперь берег? Стоит задеть камни – и пиши пропало. До чего же обидно – в самом начале плавания…
– Круче к ветру!
Да что могут сделать рулевые, когда хода у корабля нет, а вся ярость шторма лишь на то и нацелена, чтобы поставить «Надежду» бортом к ветру, к волне…
Какая-то фигура, цепляясь за леера, взобралась на ют.
– Кто?! – гаркнул Крузенштерн.
– Это граф Толстой! – отозвался Головачев.
Подпоручик гвардии Федор Толстой оказался рядом.
– Что вам здесь надо?! – Крузенштерну было не до любезностей.
– Наблюдаю разгул стихий, – отплевываясь, изъяснился подпоручик. – Любопытствую и удивляюсь себе, ибо ощутил в душе чувство, доселе неведомое. А именно – боязнь погибели. До сей поры был уверен, что в части страха обделен природою…
«Правда ли боится? – подумал Крузенштерн. – Или валяет дурака, а настоящей опасности не понимает?»
– Идите философствовать в каюту, граф! Здесь не место!
– Отчего же, капитан?!
– Оттого, что смоет в… – Крузенштерн не сдержал досады и назвал место, куда смоет бестолкового сухопутного подпоручика. Тот захохотал, кашляя от дождя и ветра. Неожиданно засмеялся и Головачев. И тут опять бортом поехали в тартарары, а сверху рухнул многопудовый пенный гребень.
Когда «Надежда» очередной раз выпрямилась и вскарабкалась на волну, Толстой выкрикнул:
– Кому суждено погибнуть от пули, тот не потонет!
– А вы знаете точно, что вам уготована такая судьба? – сквозь штормовой рев спросил Головачев.
– На войне ли, от противника ли у барьера, но знаю точно – от пули помру! На крайний случай – сам из пистолета в лоб! Не в постели же кончать дни свои офицеру гвардии!
– Завидна столь твердая определенность! – цепляясь за планшир, насмешливо крикнул Головачев.
– Кто же мешает и вам…
– На руле! Два шлага влево, чтобы ход взять! А как волна встанет, снова круто к ветру! – скомандовал Крузенштерн. – Так!.. Все, братцы, на ветер! Прямо руль!
– Разве же эта посудина слушает еще руля? – искренне удивился Толстой.
– Сие не посудина, а корабль Российского флота! – неожиданно взъярился Головачев. – И правда, шли бы в каюту, граф! А то и пуля не понадобится!
– А в каюте что? Та же вода! Хлещет во все щели!
«Коли выберемся благополучно и дойдем до Англии, сколько дней лишних потратим на новую конопатку», – подумал Крузенштерн. И впервые выругал в душе милого Юрочку Лисянского за то, что не сумел он за границей купить корабли поновее.
Кстати, где он сейчас, Лисянский? «Нева» исчезла за дождем и волнами при первых же шквалах, и теперь лишь гадать можно о ее судьбе… Ну, да если мы пока держимся, Бог даст, и она выстоит. Не случилось бы только самого худого: вдруг вырастет над волною силуэт корабля, кинется навстречу…
Экие мысли в голову лезут! Лисянский не новичок, не повернет судно по ветру. А все-таки…
– На руле! Смотреть вперед сколько можно!..
– Есть, ваш… родь! Сколько можно, смотрим!..
Это Курганов. Отличный матрос, хотя, по мнению некоторых, языкаст не в меру. Вот и сейчас проскочила насмешка: смотрим, мол, приказ выполняем, да только чего тут рассмотришь-то?